Страх может иметь два полюса — как страх смерти и, на другом полюсе, страх жизни. И таким образом он может расщеплять человека, прикреплять его к какому-то одному из этих полюсов и так или иначе не давать жить. Тогда можно выделять эти два крайних полюса, между которыми, собственно, и находится жизнь, и, обнаруживая себя то там, то здесь в кризисных ситуациях, видеть, что именно вытесняется, опираясь на теорию полярности. В страхе смерти, как правило, где-то незаметно на фоне скрывается страх жизни. В страхе перед жизнью скрывается страх смерти, потому что если я выйду в чисто поле, мало ли что случится, я могу умереть от этого ужаса перед жизнью. И таким образом человек оказывается парализован, будучи прикреплён к какому-то одному из крайних полюсов или перебегая туда-сюда.
На невротическом уровне развития личности возникают две другие полярности страхов: страх одиночества и страх близости. Страх одиночества не позволяет отлепиться от конклюэнтного слияния, не позволяет выйти из этих удушающих объятий, чтобы не оказаться вдруг в одиночестве. То же самое делает и страх близости. От страха близости можно спасаться либо в одиночестве, либо в слиянии. В этом смысле проявление агрессии в отношениях — это как раз выход из страха. Очень часто это и есть решение вопроса. Потому что бегство от страха так или иначе выносит нас в полюс агрессии. Для того чтобы сохранить свою жизнь, себя, важно или бежать, или нападать. Или слиться.
В дикой природе это слияние выражено в том, что кто-то кого-то поедает, таким образом делая другого частью себя. Происходит такое слияние. В психологических отношениях это может быть метафорой отношений: кто-то кого-то съедает. Иногда люди так и жалуются: меня жена поедом ест, или у меня муж вампир, потому что сосёт из меня кровь, поселяется внутри меня и таким образом меня высасывает. Сражение, спор, борьба — это контакт. Это встреча на границе контакта. Одна моя коллега, гештальтистка, недавно написала в интернете такую реплику: злой — это как добрый, только искренний.
После того как может быть сброшено напряжение, связанное со страхом одиночества или страхом близости, которое обычно сбрасывается в виде проявления агрессии, после этого может обнаружиться любовь, которая, собственно, и есть потребность. То, что мы вчера наблюдали. Как ты всё это пережил вчера? Часто оказывается, что желанную любовь, так необходимую любовь, можно проявить и получить только после того, как будут искренне названы вещи своими именами. А часто это очень агрессивное предъявление своих чувств, своих потребностей. И если быть искренним и честным с собой, предъявить партнёру свои чувства, говоря о себе, уходя от проекций, переставая говорить о нём, предполагая, что он думает и чего он хочет, и возвращаясь к себе, то есть быть честным с собой, быть искренним, — если считать, что злой — это добрый, только искренний, то оказывается, что после этого можно встретиться со своей любовью. Можно проявить любовь и можно получить любовь, в которой и есть настоящая потребность.
Отсюда возникает и страх по поводу того, что если у нас было так много любви вчера, то я боюсь: а что же теперь будет? Что же теперь может быть ещё? Что же может быть лучше после такого высокого градуса, таких сильных чувств? После этого происходит падение градуса, потому что у кривой контакта есть своя самая высокая точка, точка самого высокого уровня энергии, после которой неизбежно происходит спад. И если мы знакомы с этим циклом опыта и знаем, что энергетическая кривая всё время движется по какому-то циклу, что есть накопление энергии, подъём энергии, а потом спад, и если у нас нет по этому поводу тревоги, нет страха одиночества, то мы можем входить в контакт и выходить из контакта, не боясь того, что если я вдруг уйду, то мой партнёр меня забудет или пойдёт налево, потому что я не контролирую ситуацию.
И вот эта самая конкуренция — это ещё и потребность в контроле, как у маленького младенца, который боится перестать ощущать свою мать, потому что вдруг она не вернётся, и я не получу своё молочко. И в этом страхе потери конкуренции есть страх младенца за свою мать. Всё западное общество, а мы какой-то частью к нему принадлежим, тем более что решили, что строим капитализм и что у нас рыночная экономика, — мы все боимся падения этой энергетической кривой. Мы все стремимся к тому, чтобы этот градус всё время был высоким. Мы всё время ищем источники возбуждения и очень боимся тишины, молчания, бездействия.
Идёт постоянное накачивание, стимулирование спроса. Это общество потребления, в котором нужно, чтобы люди всё время были возбуждены. Возбуждены на то, чтобы всё время что-то потреблять, чего-то хотеть. Причём хотеть того, что нужно тем силам, которые управляют энергией, экономикой, энергией денежных масс и человеческих интересов. То есть максимальное количество внимания и либидо людей прикрепить к какому-то крючку. Человек не успел ещё пережить радость от приобретения, как ему уже предлагается что-то новое, а старое обесценивается. Таким образом общество поддерживается в постоянном тонусе гонки и стремления к обновлению, к новому возбуждению.
Это такая жизнь без оргазма, жизнь без посторгазмического переживания, когда не позволяется никакая ассимиляция. Нужно всё время хотеть чего-то нового. Мы тут с вами часто встречались с тем, что: давайте, чтобы что-то уже происходило, уже сколько можно, уже нужно же что-то делать. А в общем, что делать? Ну хорошо, что ты хочешь? Ну я не знаю, но я уже хочу, чтобы всё это прекратилось. На самом деле потребность ещё не созрела. Но стремление что-то делать — это вот такая обычная тревога, непривычное состояние.
Важен какой-то период отката, период отдыха, релакса, ассимиляции. И без этого периода на самом деле не происходит тех волшебных изменений, а особенно их закрепления, поскольку ассимиляция — это некое утрамбовывание, впитывание, всасывание вновь полученных продуктов, вновь полученного опыта. Но если не переварить качественно пищу, не дать себе возможности расслабиться после обеда, то происходит запор. Этим страдает всё западное общество. Когда я смотрю их телевидение, я вижу, что весь народ страдает от запора, вся страна мучается, потому что всюду реклама средств, йогуртов и всяких слабительных. И эта психосоматическая связь для меня совершенно очевидна.
Никто не может расслабиться, никто не позволяет себе ассимилировать пережитый опыт, никто не позволяет себе почувствовать, что вот сейчас рядом со мною, на что я могу опереться и от чего я могу получить удовольствие прямо сейчас. Человек не способен быть удовлетворённым тем, что есть в настоящем. Это и приводит к запору. Нормальная невротическая реакция. Невротический мир — это мир, который обрекает себя на напряжение в области ануса, поскольку здесь находится наш контроль.
Если перейти к нарциссическому уровню, к нарциссической фазе развития личности, организма, человека или общества, то можно говорить о нарциссических страхах, связанных, на одном полюсе, со страхом быть собой, страхом обнаружить себя. А вдруг кто-то увидит моё истинное лицо? Вдруг я случайно обнаружу свои истинные чувства? Кто-то увидит мои слёзы — и всё: меня осудят, меня изгонят, меня перестанут уважать. А на другом полюсе — страх потерять себя, слиться с толпой. Не обязательно с толпой, это может быть какая-то группа, чьё-то мнение, другой человек. Согласиться — потому что в согласии исчезает уникальность.
Мода существует как спасение от страха быть собой, как поле безопасности. В моде можно раствориться и быть как все, быть как другие, иметь модные черты, быть идентифицируемым. Нарциссический страх, связанный с потерей себя в этой унификации, если это невротический нарциссизм, выражает себя в яркой индивидуации, в стремлении отделить себя, выделить себя любой ценой. Он может иметь самые разные черты и формы, в конце концов в крайней степени выражаться в некоем изгойстве, в позиции неприятия всех крайних позиций, всех полюсов, всех страхов.
Когда я принимаю себя во всём своём многообразии, я не боюсь встретиться с разной собой. И, конечно же, тогда я не боюсь встретиться с кем-то иным, кто бы он ни был. Если я в состоянии его видеть, замечать, чувствовать, что-то переживать, значит, что-то во мне откликается, значит, что-то во мне такое же есть. И для того, чтобы обладать этим искусством психотерапии, стать гештальтерапевтом, важно вот это персональное внутреннее исследование своих внутренних фигур.
В частности, сегодня то, что мы делали с внутренними фигурами сна, присваивая их себе, называя «я» каждую из этих фигур, — мы тем самым возвращали в осознавание то, что это я, и это я, и то, что я вытесняю, — это тоже я. И всё это имеет право на существование. Такое возвращение себе вытесненных частей растворяет страхи. Ужасные страхи превращает в неужасные. Просто страх превращает в тревогу, а тревогу превращает просто в энергию. Тогда можно с этим жить. Вот такой процесс самоосознавания и самопознания. Чем я более интегрирована, тем мир, окружающий меня, более целостен. Чем больше я принимаю себя, тем окружающий мир мне более приятен. Тем меньше в нём тех, кто вызывает моё отвращение, или агрессию, или страх.
