«Свой» среди «чужих». Работа с иммигрантами в контексте конфликта и диалога культур

Независимо от того, есть ли у вас собственный опыт эмиграции в другую страну или опыт работы с эмигрантами и переселенцами, мне хотелось бы поговорить об этом широко. Мы все так или иначе причастны к этому опыту. В этой стране мы все в каком-то смысле пережили эмиграцию: те, кто родились в Украине и пережили 90-е годы, оказались в ситуации социального катаклизма, когда однажды проснулись в другой стране.

Если посмотреть еще шире, все мы родились в какой-то семье, культурной среде, социальной нише. Стремление выйти за пределы этой среды часто вытесняет, выжимает, выталкивает нас из некой культурной матки, в которой мы родились и в которую были приняты после выхода из материнского тела. Я хочу ввести понятие культурной матки, на которое будет нанизано все дальнейшее.

Мы всегда находимся в какой-то среде, испытываем ее вызовы и творчески или не очень творчески к ней приспосабливаемся. Нам нужно к ней прикрепиться, ею пропитаться. Посвящение в человечность, очеловечивание начинается с того, что, рождаясь от материнского тела, мы попадаем в культурную среду, в следующую матку. В ней мы начинаем жить и получать питание; это в чем-то сходно с нахождением в материнской матке.

Любое развитие сопровождается вызовом этой среды. Иногда это опыт вынужденной эмиграции, необходимость перейти на другой социальный уровень. Для ребенка пойти в школу — уже выход за пределы семейной матки в большую социальную среду. Люди, не имевшие возможности зарабатывать деньги и кормить детей, миллионами уезжали из Украины в трудовую эмиграцию и были вынуждены адаптироваться к другой среде, выдавиться из прежней.

К понятию культурной матки я буду все время возвращаться: как она живет и работает в нашем собственном Self-процессе, в организации функции Self при необходимости адаптироваться к новой культурной среде. Это может быть другая страна, другой социальный уровень, другая профессия.

Говоря об эмиграции, важно помнить: каждый из нас переживал опыт перехода, необходимость родиться в новой среде, появиться в ней и выйти из старой. По сути, эмигранты — это мы. Именно здесь находятся ресурсы терапевта в работе с эмигрантами: в собственном опыте каждого из нас, в опыте необходимости такого рождения.

Это феноменология кризиса: старое уже не устраивает, в нем мало и тесно; новое совершенно неизвестно, страшно, пугающе и долго вызывает тревогу. Еще один важный момент — как работает функция Self в условиях системного кризиса, который переживает человек, оказавшийся в неизвестной культурной среде, как взрослый, ставший в ней младенцем.

Это перекликается с лекцией Лены о рождении младенцев в теле взрослого человека. Но если там речь шла о достаточно разрушенном взрослом, то здесь психическая боль может быть связана с другим. Взрослый, сформировавшийся, интегрировавшийся, пропитанный культурной средой, получивший все необходимое для созревания идентичности в материнской культуре, сталкивается с тем, что в новой матке все это не нужно. Новая среда его приняла, но он не знает, как к ней прикрепиться, и оказывается абсолютно растерянным, голым и уязвимым.

Боль такого рождения имеет свои особенности. Человек знает, кто он такой, хорошо помнит себя: психика предоставляет ему память и информацию о себе. Но здесь он никем не узнан, не распознан, не идентифицируем, непонятен. Это выглядит страшно и сопровождается токсическим страхом и ужасом перед неидентифицируемым миром, пока еще воспринимаемым как сплошная масса. Это состояние грудного младенца. Оно может сопровождаться токсической виной взрослого человека перед близкими, которые чего-то от него ожидают, и токсическим стыдом: «Как же так? Что со мной не так? Я же еще недавно все мог, понимал, у меня все получалось, а сейчас все, что я о себе знаю, здесь не нужно и не работает. Никто не узнает меня как меня».

Человек перестает быть равен самому себе, не узнает себя. Это ужасно стыдно и непереносимо. Возникает одиночество, в котором можно сильно отравиться токсическим стыдом, заблокироваться, закопсулироваться еще больше и не допустить к себе новые ресурсы.

Рождение из материнской культурной матки в неизвестную культурную среду обязательно сопровождается регрессией. Мы рассмотрим эту феноменологию в зависимости от готовности человека и его способности распознавать хоть что-то в новой среде. Регрессия в той или иной степени будет у каждого, как и расщепление на ребенка и взрослого. На эти метафоры, понятия и теоретические отсылки я буду опирать дальнейший рассказ — о собственном опыте эмиграции, о работе с эмигрантами и о том, как этот опыт можно применять.

Многое из сказанного перекликается с темой поспешности формирования смыслов. Вспоминая свой опыт, я и сейчас чувствую волнение и тревогу, словно снова окунаюсь в то состояние. Когда мне неожиданно вручили микрофон, мгновенно возникла растерянность, регрессия: раз — и ты беспомощный. Эмигранты много раз в течение дня переживают это, встречаясь с неожиданной ситуацией в новой среде.

Сейчас, по прошествии времени, я могу находить смыслы. Некоторое постконтактирование цикла моего эмигрантского опыта стало возможно спустя годы после возвращения. Мой опыт эмиграции был достаточно мягким: я ехала в страну, где меня ждал любящий человек, готовый обеспечить необходимое и позаботиться о моей адаптации. Это был мой муж. В этом смысле мой опыт отличается от опыта вынужденных мигрантов, которые миллионами отправлялись в трудовую эмиграцию, чтобы зарабатывать деньги и кормить семьи.

Эмиграция заставляет встречаться с неожиданными неприятностями, к которым психика не готова. Эта неготовность — всегда фрустрация и стресс. Эмиграция — стопроцентный стресс, сопоставимый с потерей близкого человека, который ушел навсегда и не вернется, которого вы любили и который любил вас. Невозможно щелчком пальцев пережить это за один день. Нужно время, чтобы пройти процесс и отгоревать то, что ушло и не вернется.

Для переселенцев потерями часто были имущество, дом, социальное окружение, социальный статус, материальные возможности. Но самая страшная потеря — потеря себя. Если теряешь себя, остальное невозможно восстановить.

Конечно, ситуации были разными. В течение двух лет мне приходилось работать с переселенцами в местах локального поселения, в организованных лагерях для людей, которым вообще некуда было деться и у которых не было ресурсов. Там было много тех, кто потерял все. Плюс происходило идеологическое расщепление: люди теряли друзей из-за определенных убеждений.

Первые моменты вынужденной эмиграции в любом случае — это стопроцентный стресс, хотя обстоятельства у каждого свои и их нужно прояснять. Переселенцы все же находятся на территории одной страны: у них нет потери коммуникативных возможностей и способности считывать культурные коды. Если же говорить об эмигрантах, уезжающих в другую страну, с другой ментальностью и языком, ситуация становится гораздо сложнее. Отдельный разговор — что происходит с теми, кто еще и не знает языка страны, в которую прибыл.

У переселенцев остается точка опоры: возможность сохранять коммуникацию и взаимопонимание. Это все-таки не другая страна, а та же самая страна, и в этом смысле ситуация легче, хотя случаи были очень разными.

Если говорить о функции Self, то Ego находится между Id и Personality и для принятия решений черпает энергию и там, и там. В Id находится витальная энергия, дающая интенции, желания и стремления. В Personality — знание, опыт, понимание чего-то о себе и о мире, в котором я нахожусь. Это тоже энергия, дающая Ego возможность совершить выбор.

У эмигранта возникает сильный исходный конфликт культур: материнской культуры, которая еще держит его в своей матке и не выпускает наружу, и новой культурной среды, в которой он уже находится. Он как будто приходит на новое место, оставаясь закапсулированным в прежней культурной матке. Я говорю о крайнем варианте: об эмиграции в неизвестную страну, где человек впервые оказался и где все говорят на незнакомом языке.

В такой ситуации Ego изначально обслуживает интересы Personality. Но человек переживает неизвестную среду, в которой не знает, как спросить дорогу, найти нужный адрес, место или просто купить хлеб и продукты. Даже если он сумел спросить, выучил необходимые слова, он может не понять ответ. Даже если понял — все равно может заблудиться или неверно что-то интерпретировать.

В Харькове много работали с переселенцами: язык был тот же, все понятно, можно спросить и получить ответ. Человек мотивирован, хочет попасть на мероприятие, ему готовы помочь, но он не может найти дорогу, теряется. Это состояние глубокой регрессии, детской растерянности: ему что-то сказали — и он тут же забыл. Это шоковое состояние.

Таким шоком, аффектом, стопроцентным стрессом может несколько раз за день накрывать даже человека, который понимает язык. Новый город — это не туристическая поездка, хотя и у туриста есть стресс. Это новая жизнь, к которой я сейчас не готов и в которой ничего не понимаю.

Регрессивное состояние может возвращать каждого к определенному периоду жизни, возрасту, где была какая-то травма. Мы нормальные люди, и у всех есть травматический опыт. Это может быть опыт маленького ребенка, который когда-то заблудился или которого мама оставила ждать. Это может быть опыт растерянного ученика, всегда хорошо учившегося и бывшего отличником, у которого разрушается представление о себе: «Я всегда все понимаю, всегда делаю на отлично». А сейчас с ним происходит что-то не то, он не может сообразить.

Ужас и токсический стыд накрывают с головой и еще больше блокируют способность что-либо понимать. Лимбический мозг берет верх над неокортексом, отключает логику, рациональное мышление, память и возвращает человека в глубокое, древнее переживание.

Важно осознавать степень этой регрессии, которая может происходить с человеком много раз за день. Он может захотеть что-то сказать, вдруг забыть слово — и стыд станет настолько непереносимым, что он мгновенно ухнет в воронку детской травмы. При этом происходит страшная потеря энергии: Id все время подводит, предает, образуются черные дыры, куда падает вся энергия.

Многие мигранты в течение первых полугода, года, иногда дольше переживают токсический ужас и стыд. Они заставляют выделяться огромное количество энергии — в виде пота, дрожи, вегетативного ответа организма на переживание, с которым невозможно справиться. Это еще больше вгоняет в стыд: хочется провалиться сквозь землю, но проваливаться некуда, обратно в прежнюю матку не вернуться.

В работе важно валидизировать переживания клиента, поддерживать его пониманием: то, что с тобой происходит, абсолютно нормально и естественно, по-другому ни у кого не бывает. Даже у тех, кто очень хорошо подготовился. У меня есть клиентка, которая три года учила немецкий язык, готовясь к эмиграции в Германию. Это тоже относительно мягкая эмиграция: ее ждет любимый мужчина, который хочет на ней жениться и просил подготовиться, чтобы все было хорошо. За три года язык в принципе можно выучить, и она прекрасно может на нем говорить. Но понять, что ей отвечают, ей трудно.

Мы и здесь иногда не понимаем собеседника и спокойно просим повторить. Но в другой среде человек все время находится под увеличительным стеклом социального, всемогущего, стыдящего взгляда — и под ожиданиями любимого человека, который предполагает, что сейчас ты справишься.

Но этой бабочке нужно постепенно развернуть крылышки. Это процесс, который не может ускориться только потому, что ты его очень ждешь, вкладываешь в него больше денег или любви. От этого он не зависит. При этом близкий человек так любит, так хочет тебе добра и счастья, что он тоже переживает кризис и стресс. Хорошо, если есть возможность включить его в парную работу, если у терапевта есть на это ресурс, или если у него будет свой терапевт. Он тоже нуждается в поддержке.

Если у эмигранта мягкая эмиграция и он едет к близкому человеку — например, женщина к мужу-иностранцу, — возникает особая специфика. Она усугубляет адаптацию, собственное развитие и рост, выращивание родившегося в новой культурной среде ребенка, то есть нового Personality.

Главное, к чему важно возвращаться, — это отношения двух культур, двух культурных маток, которые изначально вынуждены конфронтировать и конкурировать. Вначале Ego обслуживает функцию Personality. Id все время предает, страдает, возвращает к детскому травматическому опыту и заставляет переживать стопроцентный стресс, стопроцентную потерю себя. Каждый раз, проваливаясь в токсический стыд, человек фактически обнуляет Personality: все знание о себе перестает работать. Он мгновенно превращается в младенца, школьника, получившего двойку, или студента, который не сдал экзамен и уже никогда не сдаст.

В крайнем случае человек закапсулируется в этом состоянии, останавливается и никак не может родиться, не может дать себе право и время на созревание нового Personality. Чтобы вырастить новое Personality из младенца в студента, нужно много времени. Некоторые не доживают до этого момента, а некоторые сдаются и решают, что никогда не сдадут этот экзамен. Они ограничивают себя установкой: «Я не знаю испанского языка на том уровне, на котором знаю русский или украинский».

Люди, уехавшие в трудовую миграцию, — взрослые: часто после тридцати лет, мужчины — после сорока. Я встречала много украинских иммигрантов, которые освоили испанский лишь на очень слабом уровне. У них было сильное сопротивление дальнейшему изучению языка и вообще знакомству с культурой страны, в которой они живут. Иногда это было следствием ретравматизации: травматический опыт миграции не получил своевременной поддержки. Когда проходило пять, семь, десять лет, деструктивное воздействие на психику становилось таким, что человек уже отказывался сдавать этот экзамен.

Это напоминает ребенка, родившегося и оказавшегося без взрослого, нечто подобное синдрому Маугли. До определенного возраста ребенок еще может освоить язык, погрузиться в культуру, а потом уже нет. Конечно, это не синдром Маугли в прямом смысле, но нечто сходное: если человек вовремя не получил поддержку развития в новой культурной среде, он отказывается от дальнейшего развития, останавливается на каком-то уровне и сдается. Происходят серьезные деформации, Personality становится очень слабым. Это тяжелый удар по самооценке и одновременно способ выживания.

В принципе, есть два способа жить, и клиенты приходят с разными запросами. У одних запрос на выживание, у других — на повышение качества жизни. У эмигрантов в первые годы адаптации часто на первом месте именно выживание. Но старое Personality помнит иной уровень жизни, прежнюю планку, уровень притязаний к себе — и хочет повышения качества жизни. Здесь возникает конфликт и расщепление на ребенка и взрослого: взрослые требуют, а ребенок не может.

В этом расщеплении важно поддерживать обоих. С одной стороны, валидизировать переживания ребенка. С другой — поддерживать взрослого, в том числе через сохранение коммуникации. Важно исследовать культурные ресурсы новой среды, дать себе возможность посмотреть: что здесь есть, что может меня поддержать? В Испании, например, очень дружелюбные люди: ты просто куда-то посмотрел — и тебя уже спрашивают, куда тебе нужно, предлагают проводить. В каждой стране есть свои способы находить контакт с людьми. Благодаря таким контактам можно узнавать культурные коды, понимать, как все устроено, и постепенно учиться этим пользоваться.

Возраст переезда тоже имеет большое значение. Двадцать один год — важный кризисный возраст, переход из состояния растущего организма ко взрослой жизни. Физический рост продолжается примерно до двадцати одного года, у некоторых — до двадцати пяти, а затем начинается самоосуществление. Это своего рода эмиграция, которая может происходить, даже если человек не выходит за пределы собственного дома.

Четырнадцать лет — возраст максимального гормонального буйства. Если еще не созревший организм в этот момент вырывают из культурной среды, развитие может надолго затормозиться. Если школьника в таком возрасте родители увозят за границу, ему приходится идти в школу, где он ничего не понимает. Даже если раньше он не был двоечником, адаптироваться бывает очень трудно. Сначала происходит сильная регрессия, а потом возникает сопротивление вообще как-либо приобщаться к этой культуре.

Когда переезжает семья — родители и дети, — в семье начинается расщепление. Родители пытаются поддерживать культурные традиции, хотя бы общаясь друг с другом на родном языке, а дети сопротивляются. Во-первых, это естественный подростковый бунт. Во-вторых, у них есть желание принадлежать субкультуре, которую они находят в новом окружении, быть втянутыми в эту новую матку. Они пытаются не просто родиться из своей культурной матки, а как будто убить, уничтожить ее.

С подростками это отдельная важная тема. Из культурной матки необходимо родиться, позволить ей отпустить себя, чтобы пойти общаться с новыми людьми, узнавать их в коммуникации. Это встреча с большой тревогой и отчаянием: я не знаю, что будет, пойму ли я, поймут ли меня, примут или отвергнут. Это full contact на самой высокой точке энергетической кривой, потому что встреча с неизвестным всегда максимально напряжена. Чтобы это произошло, важно выйти из своей культурной матки.

Но одновременно важно сохранять память о своем. Среди старых мигрантов есть расхожее мнение: чтобы адаптация прошла хорошо, нужно не общаться со своими, не говорить на родном языке, начать думать и видеть сны на новом языке. Если это произошло — значит, все хорошо. На деле такая установка часто приводит к расщеплению в семье, потере контакта и близости между родными людьми и поколениями. А ведь кризисы роста семейной системы и без того естественны. В эмиграции это может обернуться полной потерей отношений, и тогда подростки начинают увлекаться наркотиками и другими зависимостями.

Я знаю историю девушки из Германии, которая увлеклась легкими наркотиками в своей подростковой среде. Она испытывала стыд за родителей: они не адаптированы и, как ей казалось, никогда не адаптируются. В определенном смысле взрослый человек действительно остается эмигрантом навсегда. Многие никогда не достигают на новом языке прежнего уровня владения родным языком и не выращивают в новой среде Personality той же величины.

Дети испытывают стыд по отношению к родителям. Они хотят не просто сепарироваться, а вообще заблокировать любые контакты, не находят в родителях питательной среды. Это большая боль и потеря для подростков. Та девушка познакомилась с компанией турков и увидела, что в их культурной среде подростки продолжают опираться на семью и традиции. При этом турков в Германии много, они ассимилированы, хорошо ориентируются в стране, хорошо знают язык. Для девушки стало открытием: если турки могут так жить, почему я не могу? Это помогло ей вернуться к питательной среде, отказаться от новых зависимостей и выбрать ту зависимость, в которой есть развитие. Тогда становится возможна интеграция.

Есть и позитивный опыт эмиграции. Вадим Александрович Левин — детский писатель и педагог, на его книгах выросли мои дети. Я близко знакома с его семьей, дружу с его дочерью Олей Левиной. Вадим Александрович с женой эмигрировали в Германию, когда им обоим было за семьдесят. Я провожала их и помню, с какой печалью они принимали это решение. Они собирали архивы: его детские книги, сказки, стихи, переводы — огромный материал.

В Харькове Вадим Александрович долго вел во Дворце пионеров кружок журналистики и кружок детского литературного творчества. На этих встречах выросло множество литераторов, поэтов, журналистов Харьковской культурной среды. Для человека, чья жизнь и творчество были так связаны с языком, который был известен и уважаем, переезд в страну, где все это как будто не нужно, был большой драмой.

Но он совершил культурный подвиг: создал движение по интеграции культур, по диалогу культур. Идея диалога культур принадлежит Вадиму Александровичу. Он был основателем образовательных экспериментов, в которых общее образование строилось как диалог культур. Дети изучали не просто историю, а историю на основе литературных текстов, связанных с культурными особенностями определенного исторического периода. Туда были введены дополнительные предметы: история искусств, история религии, история мировой литературы. Все соединялось в единое целое, и дети учились с огромным интересом. Мои двое детей закончили такую школу, созданную на идее диалога культур.

После семидесяти лет Вадим Александрович и его жена учили немецкий язык, делали свою работу по адаптации, выходили из своей культурной матки, отдавались новой среде и изучали ее. Человек, который обучает, педагог, хорошо знает, как учиться: иначе педагог не может учить. Это два параллельных процесса.

Одновременно они создавали детские лагеря и культурные центры, где организовывали диалог культур. Основание было простым: так семья сохраняет целостность, преемственность; дети, с одной стороны, адаптируются в новой среде, а с другой — всегда имеют поддержку и опору в своих родных. В этих лагерях соединялись ресурсы новой и старой культурной среды, использовался опыт эмигрантов с высшим образованием и интересным культурным опытом, который можно было применить.

Если говорить о ресурсах эмигрантов, то это общение и коммуникация со своими близкими с помощью Skype и других средств связи, поддержание контакта с новой культурной средой, попытка устанавливать отношения и изучать новые культурные коды. Но вместе с этим важно сохранять память о своем. Если кто-то интересен тебе в новой культурной среде и этот интерес взаимный, он тоже может что-то от тебя получить и ценить это: выучить русские или украинские слова, создавать с тобой свои личные ритуалы, встречаться.

Очень важно, чтобы сохранялся этот миг, сохранялась память о нем. В расщеплении человек может совершенно отрицать прежний опыт, отвергать и обесценивать его — это большое искушение. Нам важно к этому возвращаться и поддерживать интеграцию растущего Personality и уже сформировавшегося опыта. Старый опыт может помочь здесь: ты точно знаешь, что когда-то у тебя получилось — значит, получится и сейчас. Просто здесь нужно найти другие ресурсы. Возможно, чего-то, что было в прошлом, здесь нет, но точно есть что-то новое, чего раньше никогда не было.

Иммиграция дает вызов, связанный с ловушками свободы: возможностей очень много, и важно их увидеть. Но увидеть их можно, если есть опора на то, что уже было: «Я смогла, у меня получилось, я этого достигла, я прошла этот экзамен». Это важная память о собственных достижениях, возможность перетекания этой энергии.

Мой личный опыт эмиграции я оцениваю положительно, как приобретение, хотя я пережила ужас. Особенно это переживание стало обретать смысл, когда я начала помогать переселенцам. Тогда я оценила свой опыт, поняла, насколько много он дал мне лично и профессионально. Я очень сильно выросла благодаря ему: прошла сложные переживания — токсический страх, вину, стыд, отчаяние, одиночество, невозможность пробиться, достучаться и почувствовать себя собой. В конце концов получилось заговорить, вырваться за пределы культурной матки и найти своих среди как будто чужих. В эмиграции я провела четыре года, а примерно через два года создала проект помощи.

Позитивное восприятие этого опыта крепнет с каждым годом. Я вернулась сюда, но все больше нахожу смысл в том, что было. Этот опыт много дает мне и профессионально, и лично. Я приезжаю в любую страну и уже не испытываю токсического стыда. Например, я приехала в Англию, в Великобританию, на конференцию, где собрались люди со всей страны и говорили на очень разном английском. Я понимала: да, я говорю по-английски, меня все понимают, но я почти ничего не понимаю из того, что они мне отвечают. И я от этого уже не умираю, не сгораю. Это место хорошо проработалось: я несовершенна, не обязана все понимать, имею право быть уязвимой, быть глупой.

Это ресурсы бессилия, одиночества, принятия себя такой, какая я есть сейчас. Я даже провела исследование над собой, когда изучала испанский язык. Это важный момент, связанный с языком. Я начала учить испанский с нуля: ехала к любимому мужчине, который писал мне письма на английском, и мы более-менее могли общаться. Английский я фактически выучила в процессе нашего общения, хотя до этого он был у меня «мертвый».

Но испанский язык мне совершенно не давался. Это другая языковая группа, и для меня был полный ноль. Одно дело говорить о Personality, Id, Ego — это все привычные термины. А сказать «кастрюля», «тарелка», «потолок», «ветер», «здравствуйте», «до свидания» — это совершенно другие слова, все нужно изучать заново. Я была абсолютно растеряна и пережила состояние младенца, который ничего не понимает.

Когда рядом муж, он может переводить и быть проводником в новую среду, в новый язык. Он стал для меня материнской фигурой. Уровень привязанности и зависимости от такого человека колоссальный. С одной стороны, ему это льстит, с другой — при такой взаимной зависимости и созависимости возникает много ужаса, раздражения и злости друг на друга.

Я учила испанский: сначала занималась с репетитором, потом ходила в группы, искала разные способы, но язык никак не укладывался в голове. И на уровне вегетатики со мной происходило нечто младенческое: я садилась, открывала учебник, старательно пыталась понять упражнение — и меня просто клонило в сон, вырубало. Это младенческие защиты. Я пережила изучение абсолютно нового языка как младенческую регрессию, младенческий период, когда ничего не понимаешь и все, что можешь сделать от бессилия и ужаса, — это спать. Только сон спасает.

Я встречала похожую феноменологию у других людей, которые впервые соприкасались с испанским языком. Сколько бы я ни боролась и что бы ни делала, это было бесполезно. Чтобы подготовить один урок, мне нужно было три раза уснуть — на минуту, на десять, на двадцать.

Тогда я вспомнила книгу Юнга «Воспоминания, размышления, сновидения» — его последнюю книгу. Я перечитывала ее несколько раз, там очень много всего, возможно, даже больше, чем во всем предыдущем написанном. Юнг рассказывал о собственном неврозе, с которым познакомился благодаря тому, что в четырнадцать лет заболел, не ходил в школу и сильно отстал. Он чувствовал себя догоняющим уходящий поезд, который так и не догнал. В принципе он был умным мальчиком, но, отстав, стал каким-то дурашливым, туповатым. Отношения с одноклассниками тоже складывались непросто.

Он смирился с тем, что отстал, и это смирение поддерживалось вегетатикой, Сомой. При попытке сесть учить эту «дурацкую латынь» он просто терял сознание. Все считали его болезненным мальчиком, и он мгновенно заболевал: были сильные припадки, он терял сознание, буквально падал со стула. Родители очень его жалели, врачи не знали, что делать. Он как будто обрадовался этому и полгода провел в таком детстве, в глубокой регрессии: бегал по полям за бабочками, любил природу, радостно переживал свое детское состояние, биологическую радость.

Но однажды он услышал, как родители тревожно шептались: что же он будет делать, когда вырастет, как они смогут его прокормить, ведь он не сможет жить самостоятельно. И он глубоко пропустил через себя мысль, что вообще-то это его ответственность.

Поднимается старый опыт: можно в нем побыть и узнать о себе что-то новое, вытащить этот опыт из капсулы через новый язык. Это происходит реально. Я знаю, как шло мое личное развитие, где были задержки, в каком месте что происходило, — и все это в точности воспроизвелось в изучении испанского языка. Я заговорила только через три года — так же, как когда-то по-русски. Хотя писать начала практически сразу.

При позитивной иммиграции регрессии все равно происходят, но обычно они проходят короче и быстрее: человек справляется. Это разные процессы. Вначале не у всех бывает эйфория, особенно у вынужденных иммигрантов. Эйфория бывает скорее тогда, когда есть личное желание, намерение, ожидание, когда тебя в новой стране ждут и любят. Нормально очароваться другой культурой, но затем наступает момент разочарования, когда обязательно проявляются ее негативные аспекты.

Например, у меня была клиентка в Испании, очень хорошо знавшая английский. Она быстро устроилась в сфере IT. Социальная адаптация вроде бы состоялась: человек может найти работу, зарабатывать, жить. Она была матерью-одиночкой, полностью обеспечивала себя и ребенка. Но материальное благополучие еще не означает качества жизни. У нее был запрос прежде всего на выживание.

Обладая живым умом, большим количеством рабочих отношений и высокой профессиональной эффективностью, она не успевала перерабатывать и ассимилировать опыт. Было очень много общения и стимуляции, но не было возможности расслабиться: требовалась постоянная мобилизация. Мобилизация для иммигрантов — тоже очень важный момент. Она стала прибегать к алкоголю, началась алкоголизация и развитие зависимости при очень высокой эффективности. Это была плата за ускорение. Если бы не было такой скорости и необходимости постоянно мобилизоваться за себя и за ребенка, можно было бы обходиться с собой мягче, иногда позволять себе спать. Но она уже практически не могла уснуть: мобилизация привела к вегетативному расстройству.

Она сама была как возбужденный маленький ребенок, у которого нет матери для утешения. И что она встретила в испанской среде? Агрессию, связанную с этим mañana: вы о чем-то договорились, но для испанцев это может ничего не значить. Главное — поговорить о жизни, улыбнуться друг другу, хорошо провести время. А выполнять работу — ну, это уже другое: хочешь — работай. Она же была очень хорошим работником, делала за всех. Естественно, у нее накопилось много чувств к этим прекрасным людям, которые красиво выглядели, хорошо одевались, расслабленно жили, пока она пахала как лошадь.

Эти чувства нужно было где-то разместить, но там их не понимают. В Испании существует сильное табу на негативные чувства: можно только излучать что-то прекрасное. Если нахмуриться и на вопрос «Как дела?» ответить: «Todo mal», когда обычно говорят «Todo bien», — все смеются, воспринимают это как шутку. Я экспериментировала: говорила, что все плохо, — и люди смеялись. Так нельзя.

Это очень сильное ограничение. У нас можно хмуриться, злиться, повышать голос и таким образом высвобождать агрессию. В Одессе можно, в Италии можно, а в Испании нельзя. Как с этим обходиться в рабочем процессе, когда все очень толерантные? Эта девушка сидела на рабочем собрании, где люди пять часов собирались, чтобы поговорить о жизни, а к рабочим процессам переходить не хотелось. Она мягко спросила, не может ли это когда-нибудь закончиться, потому что ей хотя бы в туалет хочется. «А вам не хочется? Пять часов же хочется». За это ее очень осуждали, вызывали к начальнику, говорили о ее нетолерантном поведении и грубости, о какой-то славянской резкости: «Что ты себе позволяешь? Мы здесь совсем по-другому живем». И этот опыт ее травмировал. Это и есть культурный шок.

К нему невозможно подготовиться заранее. Невозможно предвидеть все, к чему нужно подготовиться, потому что, чтобы это понять и увидеть, нужно погрузиться в эту среду. Это требует времени. Нет рецепторов, чтобы воспринять все извне; они появляются только внутри, когда погружаешься. Как будто вырастают усики, которыми можно почувствовать и понять, как здесь устроено. И этот опыт может быть травматичным: что-то удается узнать, открыть, понять именно в ситуации, где тебе неудобно, тесно, отчаянно, одиноко и страшно. Иногда еще не пришло время увидеть, что это был позитивный опыт.

Есть и другая крайность: человек ограничивается диаспорой и дальше не идет. Это происходит, когда культурная матка не выпускает. Здесь нужен баланс. С некоторыми культурами особенно трудно сближаться: например, со шведами сложно, и шутят, что им стоит ехать в Копенгаген, чтобы немного отогреться с датчанами.

Терапевту важно изучать культурные особенности среды, страны, в которой живет иммигрант, знакомиться с ними. Со стороны иногда проще увидеть и принять то, чему сам иммигрант сопротивляется. Он может долго находиться на стадии сопротивления.

В социуме человек сначала сепарируется от семьи. И сложности действительно часто особенно велики у тех, кто не успел сепарироваться. В эмиграции усиливается и напрягается все, что мы не успели пережить, от чего не успели отделиться. Это правда.