В любом направлении психотерапии, которое считает себя психотерапией, возникает особый тип отношений между клиентом и терапевтом. Эти отношения называются терапевтическими. Они достаточно длительные, стабильные и обеспечивают основные задачи, которые ставит перед собой психотерапевт. Это может быть задача исследовательского толка — исследовать феноменологический мир клиента. Это может быть задача педагогического толка — взрастить или способствовать созреванию личности клиента. Это может быть задача инженерного, психологического, медицинского толка — например, что-то излечить в клиенте. Но вне зависимости от этих задач, которые во многом определяются личностью психотерапевта, основной действующий инструмент психотерапии — это терапевтические отношения.
Поэтому от того, как мы умеем в этих отношениях находиться, насколько осознаем их специфику, насколько отделяем их от других эмоционально значимых отношений, существующих в нашей жизни, во многом зависит эффективность психотерапии. Что позволяют реализовать терапевтические отношения? В их рамках основным действующим инструментом является перенос, отношения носят трансферентный характер, и это позволяет клиенту выйти за пределы той обыденности, в которой он существует в своей жизни, где, собственно, и накапливаются проблемы, кажущиеся ему неразрешимыми.
Мне кажется, что в терапевтических отношениях, если использовать философский термин, терапевт помогает клиенту осуществить трансценденцию. Трансценденция — это выход за пределы самого себя. Чтобы посмотреть, каким образом я обращаюсь со своей жизнью, в какой точке жизни я нахожусь, что происходит со мной и с моими близкими, чем насыщена окружающая меня среда — ядом, от которого надо бежать, или, наоборот, какими-то питательными веществами, к которым надо стремиться, что происходит с моим внутренним миром. В рамках терапевтических отношений клиент может сделать попытку выйти за пределы самого себя, и терапевт этому способствует.
О трансценденции пишут многие философы. Сам термин, по-моему, существует в философии XVII или XVIII века, но особенно часто он используется в философии экзистенциального типа. И то, что делает, скажем, гештальтерапия, — она помогает применить многие философские вещи, в том числе связанные с пограничной ситуацией, к тому, что происходит в терапевтических отношениях.
Любые терапевтические отношения порождают ситуацию. Само понятие ситуации впервые было введено в философский обиход Карлом Ясперсом. Ясперс говорил так: мы всегда в ситуации, ситуация для нас — это нечто главное, и мы в ней находимся постоянно. Я могу работать, чтобы изменить ее, но существуют, и здесь Ясперс вводит следующий очень важный термин, пограничные ситуации, которые всегда остаются тем, что они есть. И по мере продвижения в рамках терапевтических отношений мы так или иначе, совершенно нормативно, сталкиваемся с определенными пограничными ситуациями, существующими в жизни клиента. Аналогичным образом эти пограничные ситуации существуют и в жизни терапевта.
Пограничные ситуации терапевта и клиента, естественно, актуализируют нашу пограничную часть, и очень часто в процессе терапии мы как раз и встречаемся с клиентом нашими пограничными частями. Пограничная ситуация по Ясперсу означает, что человек встречается с некоторыми данностями бытия, с тем, что является непреложным, с тем, от чего можно уйти в реальной жизни — в словоблудие или в другие способы маскировки, о которых я скажу позже. Но процесс терапии прежде всего обозначает некоторые вещи, с которыми важно научиться обходиться. Если ситуацию обыденной жизни мы можем изменить, в том числе и кардинально, то существуют пограничные ситуации, находящиеся на некоторой границе, обрисовывающей поле нашей жизни, которые изменить нельзя, но можно научиться большей свободе обращения с ними.
И если терапевт благодаря собственной пограничной ситуации, собственной пограничности, сможет стать достаточно эффективным инструментом, то и клиенту с этими пограничными ситуациями будет не то чтобы лучше жить, а, я бы сказал, свободнее жить. Дальше Ясперс пишет, что таковыми данностями бытия являются следующие: я должен умереть, я должен страдать, я должен бороться, я подвержен случаю, и я неизбежно становлюсь виновным. Если прислушаться к чувствам, которые возникают при этом перечне, то звучит это крайне пессимистически, как будто судьба стучится в дверь. Но на самом деле это очень интересные вещи, потому что это, наверное, пять основных данностей, с которыми реально приходится обращаться в психотерапии.
Первая — это вопрос нашей собственной конечности. Соответственно, смерть. В нашей группе уже тоже образовалась такая структура, для которой вопросы предельности собственного бытия являются очень важными. Это можно обсмеивать, к этому можно относиться по-разному, но проблема реально существует. Интересно, что каждая из этих данностей не просто что-то жестко фиксирует. Ясперс как феноменолог вообще ничего жестко не фиксирует. Из этих данностей бытия неизбежно вытекают дилеммы развития. Если существует такая данность бытия, как смерть, и мы не можем ее отменить, объявить несуществующей, то очень важно понимать, как можно развиваться в направлении большей свободы обращения с этой данностью.
Дилемма развития в данном случае — это осознавание своих ограничений и возможностей, в том числе терапевтических. Каждый из нас пришел в терапию в разный период своей жизни. Мы когда-то родились, терапевтами, скажем, получив сертификат второй ступени, стали когда-то, и когда-то терапевтами умрем. Это может совпадать с датой нашей физической смерти, а может и не совпадать. Здесь хорошо работают социальные часы, где очень важно осознать: а я в профессию пришел когда? Слишком рано, очень рано, своевременно, поздновато, поздно, очень поздно? Или, как у Эдгара По в «Вороне», ворон крикнул: «Никогда».
Эта данность позволяет осознать, каковы наши возможности и каковы наши ограничения. Что реально я могу сделать, скажем, в свои 53 года за оставшийся период профессиональной жизни, а чего уже точно сделать не смогу. С этим же приходит и клиент. Иногда существует радужное представление, что я буду вечен, бесконечен. И тогда очень часто теряется смысл жизни, человек впадает в бессмыслицу, и все зависит от того, насколько я как терапевт владею обращением с этой темой. Что я могу сделать, что могу клиенту предложить, если он живет с иллюзией бессмертия и предпочитает дальше жить в убеждении, что у него все будет прекрасно? А песочные часы в силу этой иллюзии бессмертия делают свое дело: смысл утекает, утекает, человек погружается в витальную депрессию, актуализируются какие-то навыки саморазрушения.
Естественно, эта данность, с которой важно научиться обращаться, сталкивает человека с бессилием, сталкивает клиента с бессилием. И первыми реакциями могут быть шок и отрицание. Этого не может быть никогда. Не так здесь страшно, что я лучше возьму и опоздаю на 35 минут, приведу кучу примеров, что у меня не было автобуса, не было того, я окажусь здесь брошенной, такой-сякой, пятой-десятой, но уйду от того, чтобы сразу в этой ситуации присутствовать. Мы здесь можем делать все что угодно, но хорошо бы осознавать, что именно мы делаем. Потому что то, что происходит в большой группе, что происходит в малой группе, — это делаем мы с вами. Мы точно так же живем и точно так же занимаемся терапией. Мы везде одни и те же.
Если не выдерживать эту тему, можно скатиться в очень странные формы обращения с ней. Можно, условно говоря, попрошайничать, на паперти стоять, превращаться в «девочку на краю дороги», впадать в юродивость: ну что, так сказать, поможешь? Ну помер уже. Юродивые, мол, никакие не долгожители, ходят, песок сыплется, все юродивые, а дальше можно и в святость впасть — и все нормально. Можно даже в «ассоциацию мертвых людей» вступить. Что я могу сделать? Решение о бренности и конце жизни уже принято. И тогда страдание превращается из дилеммы развития, где действительно можно выйти за пределы этого страдания, в непреложную данность. А дальше можно только таким психотерапевтом, как хосписный работник, работать: брать за руку и по жизни как по хоспису водить. И смотри — и здесь умирают, и там умирают, и здесь умирают, и там умирают, и все умирают. Можно, конечно, жизнь в хоспис превратить, это благородная сфера, все нормально. Но эти тенденции тоже связаны с тем, насколько мы умеем обращаться с собственным страданием.
Следующая данность — «я должен бороться». Это тоже очень интересная вещь, которая у Ясперса, если пытаться его толковать, связана с таким важным человеческим свойством, как конкуренция. И здесь тоже возникает дилемма развития. Что такое моя жизнь? Это дилемма между бессилием и насилием. Если данностью бытия является борьба, я нахожусь между двумя полярностями. Либо я бессилен что-то поменять, отдаю себя во власть обстоятельств, либо я всю жизнь себя насилую. Например, поперек моей души это стоит: молод я, незрел, зелен, но приду, потому что, как говорится, усрусь, но не сдамся, и буду учиться вопреки всему на этой третьей ступени. Или наоборот: сколько мне того опыта осталось, мне уже 56, уже пенсию оформляю, а все хочу учиться на третьей ступени. Зачем? И все это помещается между бессилием и насилием.
Можно, конечно, сказать: вы меня заставили, вы меня вынудили, вы меня мучаете. Но интересно, что между этими, казалось бы, полярными и трагическими вещами стоит очень важное понятие — усилие. И право на усилие, когда я свободен сам организовывать деятельность или активность в своей жизни. Очень часто получается так, что клиенты как раз усилия и бегут. У Мамардашвили жизнь определяется через понятие усилия, а все, что не связано с усилием, в понятие жизни не входит.
Следующая данность у Ясперса — «я подвержен случаю». То есть основная данность бытия здесь — страх. Все вокруг внезапно, все вокруг непредсказуемо, нет никаких гарантий, что наш сегодняшний день славно закончится. Существует масса внезапных и не зависящих от моей воли обстоятельств. Можно отнестись к этому «я подвержен случаю» и к страху как к тому, что определяет мою жизнь. И начать заговаривать этот страх, магически к нему относиться, возводя его в некоторое понятие «страх божий». Можно молиться, организовывать систему вероучения, медитативно говорить, как в церкви, псалмодически, как Шехерезада, уговаривая, чтобы не убили, головку не отрезали. Можно хвататься за психотерапевтов, впадать в зависимость. Есть разные способы избежать экзистенциального страха.
Но собственную судьбу определяю я сам. Это та жизненная колея, в которую я понимаю, куда я себя помещаю. И это не значит, что все другие туда могут поместиться. Но клиент приходит с тем же самым запросом.
Последняя вещь — «я неизбежно становлюсь виновным». Это очень интересная данность, связанная с появлением экзистенциальной вины и долга, которая формирует еще одну дилемму развития. Это дилемма между моралью как некоторым коллективным образованием, вот этими десятью заповедями или заповедями блаженств, которыми пользуется вся христианская культура, и этикой. Клиенты, которые приходят к нам, удивительно моральные клиенты. Даже если они приходят по поводу бесчинств, безумств и вообще форм аморального поведения и считают себя полностью аморальными, они все равно удивительно моральные. Потому что живут, опираясь на внешние подпорки, на внешние основы. Убери эти подпорки, убери основы морали — и все, жизнь закончилась.
Почему в группах по гештальтерапии не выживают эти «вшивые гуманисты», которые беспокоятся про детей в Бурунди, про голод, про холод, про всю эту мировую хрень, про то, что в мире есть или нет какое-то глобальное зло, и этому огорчаются? Не выживают потому, что основной фокус гештальтерапии не связан с моралью в этом смысле. Гештальт действительно аморальное направление, но не в бытовом смысле слова, а в том, что он связан с глубинным осознаванием этичности, этики собственного поведения. Этика — это индивидуальный выбор.
Жак Блеск говорит, что этика — это способность к рефлексии по поводу собственного желания. Не потребности, а именно желания. Насколько я имею возможность рефлексировать собственное желание? В желании всегда есть некоторая ценность. Я осуществляю некоторое желание, одно для меня ценно, а дальше у меня должна быть творческая пауза, в которой я рефлексирую по поводу воплощения этого желания, по поводу последствий, которые возникают при его воплощении, и что мне дальше с этим делать. Этика — это внутренняя этика, инструмент поиска хорошей формы воплощения самого себя в своей жизни. Это инструмент поиска. А мораль — это трансляция правоты вовне, это структура.
Ясперс считает, что жить в пограничной ситуации очень сложно, и поэтому, чтобы как-то этой пограничной ситуации избежать, у нас есть два способа. Один честный — он называет его отчаянным, то есть переживанием кризисного состояния по поводу того, что я попал в пограничную ситуацию, столкнулся с какой-то из этих данностей. И есть различные способы маскировки. Как можно замаскироваться, организовать пограничное поведение так, чтобы с этими данностями не сталкиваться и близко к сердцу их не принимать.
Первый, хорошо известный здесь уже в группе способ, и в большой, и в малой, — это регрессия. Не знаю, не понимаю, мне ничего здесь неведомо, глупая я, дурная, или глупый я, дурной, неважно в каком роде, маленькая я, беззащитная, и такое постепенное превращение в дюймовочку. На самом деле смотришь — сидит перед тобой не дюймовочка, а дюймовище. Но при этом: я дюймовочка, маленькая я, беззащитная, прийти не могу, брошенная я, боюсь я поглощения. Иногда даже гештальтические термины сохраняются, умные слова при этом звучат, но все косит на дюймовочку. Очень удобный способ впасть в полную несознанку, в регрессию. И это тот способ, который используется и в группе, и который достаточно активно используют ваши клиенты.
Следующий очень интересный способ маскировки, если подумать о том, что случается в терапии, — это маргинализация поведения. «Девочка на краю дороги». Можно быть на краю группы, переживать некоторое изгойство, брошенность, оставленность. В группах это хорошо видно. Кстати, изгои всегда сильно злобные, потому что злость копится, и хочется как-то ее укрывать. Хорошо, если не образуется общество изгоев, но часто у них это не очень получается. Можно занять маргинальную позицию здесь. Можно предложить группе маргинальные формы поведения. Можно впасть в то, что называется пограничным поведением и что, собственно, характеризует пограничную личность.
Я сегодня лекцию начинал с большим латентным периодом по одной простой причине. Основная сложность в терапевтической работе с пограничным клиентом — это неспособность данного клиента удерживать опыт. Он приходит на следующую сессию после предыдущей как будто с чистого листа. Выясняется, что никакого опыта нет. И при этом он не только не держит опыт ваших отношений, он не держит вообще никакой опыт и ни из каких других, очень значимых для него отношений, которые существуют в жизни. Вот в этом смысле я и говорил, что не очень хочется быть таким журчанием бахчисарайского фонтана: как фон. Слышали, что что-то было, но при этом ничего не запомнили.
В этом смысле основные вещи, с которыми мы сталкиваемся, или основные черты пограничной личности, которые вполне можно отслеживать на нашем нынешнем опытном материале, следующие. Первое — это избегание реальной или воображаемой участи быть покинутым. Это критерий из DSM-4. То есть покинутость или брошенность оказывается совершенно невыносимым переживанием, и его надо в той или иной явной форме заявить. Выдержать покинутость я не могу. Отсюда и некоторые способы обращения с этим. То есть вы, конечно, можете уйти. Вы даже можете бросить третью ступень. Но вы обречены на то, что о вас будут какое-то время говорить. Некролог напишут, на поминки соберутся, девять, сорок дней — какая-то часть этой ритуальной активности точно будет с этим связана. Но нельзя не сказать и того, что в соответствии с реальностью потом могут и вообще забыть. Ну, изредка кто-то на кладбище будет приходить и так краем глаза смотреть. Но никаких особых знаний о вас не сохранят.
Следующая черта — это парадоксальное сочетание идеализации и обесценивания. Сколько было сегодня классных слов сказано по адресу Лены, Данилы или меня — масса. Идеализация достигла просто апогея. Но будем ждать, что обязательно что-то подольют. Потому что обесценить в этой группе, да и друг друга, и себя, — это, простите, что два пальца обоссать. Это вещь достаточно простая. Поэтому и приходится находиться в этом самом клинче идеализации и обесценивания. И мы в этом клинче находимся, и в этом клинче живем. Это участь той же самой пограничной ситуации, никуда дальше не денешься.
Следующий важный признак — расстройство идентичности. Кто я? Диффузия идентичности. Меня нет. Вот этот ужас перед ничто, о котором мы уже говорили: меня нет, я полное ничто. А дальше появляются такие раскольниковские идеи: раз я ничто, то могу быть всем. Я и старуху-процентщицу могу убить, и то сделать, и пятое сделать. Здесь возникает стремление к беспределу и ложно понятая анархия: мне все доступно. При этом есть физический возраст, есть психологический и еще какой-то, но при этом полная утрата понимания того, а кто я есть сейчас. Являюсь ли я терапевтом или не являюсь? Или заявление на малой группе: я не могу быть ни терапевтом, ни клиентом. Я не понимаю, кто я, а кто ты. Это касается многих аспектов идентичности. А я замужем или не замужем? А я отец или не отец? А я мать или не мать? Возникает спутанность, неясность, такой поморок, в котором можно очень сильно укрыться.
Когда рассказываешь сказки, в этот поморок тоже укрываешься. Люди же слушают сказку, не обязательно Шахерезаду смотрят. Им важен некоторый текст. Текстом можно успокоить, убаюкать, медитировать. Все это может быть вполне нормальной вещью.
Дальше возникает очень интересная полярность — практически одновременное существование импульсивности и зависимости. Казалось бы, если зависим, то не импульсивно. Но при пограничном расстройстве личности это очень часто бывает вместе. Импульсивность — с некоторыми взрывами, активностями: выбегаю, прибегаю, забегаю. Ушел клиент на интенсив и не вернулся. И одновременно — зависимость, стремление устанавливать с терапевтом и с другими людьми очень зависимые отношения, сливаться и впадать в конфлюенцию. Меня не видно, не слышно, а зависимость уже готова.
Состояние аффектов — еще одна важная вещь. Очень много аффектов и аффективной неустойчивости, которой сегодня было очень много. Следующий критерий из DSM-4 — это повторяющиеся чувства опустошенности. Все, меня нет. Этот ужас параллельно связан с ужасом перед ничто. И периодически возникающее суицидальное поведение, рецидивы суицидальных мыслей по поводу того, зачем так существовать. Либо возникает экстернализация суицидальных тенденций, и тогда люди впадают в паранойю. Возникают параноидальные установки, подозрительность, злобность. Параноидально-фанатическое поведение. Вас пригласили — что вы будете делать? Проверять тренеров на вшивость? И человек впадает в такую паранойю. Это тоже вполне возможный вариант пограничного отреагирования.
Если говорить о стратегиях работы со всеми этими вещами, то это достаточно сложная работа. Самое главное — работать в зоне приконтакта. Потому что все эти вещи как раз и уводят от него. И работать нужно очень долго. Пограничный клиент может быстро формировать фигуру, но скорее ложную. Она у него быстренько исчезает. А некоторого твердого основания, способности находиться в приконтакте, нет. Поэтому лучше опоздать, лучше не прийти, лучше где-то заплутать, лучше что-то забыть. Все эти формы маскировки как раз и способствуют тому, чтобы избежать приконтакта, избежать столкновения с самим собой.
Можно делать все что угодно. Спектр пограничного поведения удивительно богат. Он иногда даже может напоминать вполне нормативное поведение, а иногда — психотическое. Но все это делается ради единой цели: уйти от себя. Потому что встреча с собой, с вот этими данностями бытия, которые определяют мою жизнь, оказывается сильно невыносимой. Поэтому это работа с рамками, структурой и безопасностью. Не случайно у нас так много разговоров про рамки. И мы, кстати, точно так же полярно очень сильно заботимся о рамках: а что вы лекцию не начинаете? — и столь же сильно эти рамки нарушаем. Возникает вот такая ситуация.
Я много умных вещей сказал, можно остановиться. Я бы хотела добавить буквально два слова. Пограничные клиенты, или люди, которые любят устраивать пограничные ситуации, всегда выглядят более сумасшедшими, чем являются на самом деле. Это надо понимать. Степень интеграции, тестирования реальности у них не разрушена окончательно. Она нарушена, но не разрушена. И при некотором усилии они способны удерживаться в усилии. Они могут быть вполне партнерными в терапевтической работе, а не только объектом, которого терапевт с клиентом как-то тащит. Поэтому пугаться, думать, что это совсем все плохо, что тут безнадежно, делать нечего и остается только взять на руки и пожалеть, — этого делать не надо. Потому что взрослая часть сохранена, но она привычно утрачивается. То есть эти клиенты выглядят более сумасшедшими и более нарушенными, чем они являются.
И еще один момент, связанный с предыдущим: с этими клиентами очень четко надо соблюдать границы и рамки. И ни в коем случае не поощрять нарушение ваших собственных границ как терапевта, когда к вам почему-то обращаются в неурочное время, звонят среди ночи, пишут смс устрашающего характера, пытаются выбить из-под вас стол.
