Перед этой лекцией мы довольно долго обсуждали, о чем стоило бы говорить. Хотелось, с одной стороны, продолжить линию, уже намеченную ребятами: общепсихологическую ситуацию, связанную с жизнью на интенсиве, с пониманием того, что такое ощущения, чувства, переживания, аффекты, тревога и человеческие возможности обращаться со всем этим. Есть психологическая культура обращения со своими переживаниями, есть терапевтическая реальность, которая эту культуру поддерживает, и есть реальность, в которой все мы находимся.
В 1935 году немецкий философ, психиатр, экзистенциальный философ Карл Ясперс ввел термин «пограничная ситуация». В разных работах и в разные периоды жизни он определял его по-разному. В одном случае пограничная ситуация — это ситуация серьезной опасности для жизни, когда человек сталкивается со своим бессилием и невозможностью что-либо изменить. Естественно, он оказывается в сильнейшей тревоге, в разлитом ужасе и переживает глубокие потрясения: страх, борьбу, неизбежность смерти, страдание, изоляцию, одиночество, вину. «Я все равно окажусь виновным, я вынужден страдать, вынужден умирать, я бессилен перед обстоятельствами; что бы я ни делал, окажусь в изоляции, и мне очень страшно».
В другой работе Ясперс понимал под пограничной ситуацией период в жизни человека, государства или общества, когда одни ценности создаются, а другие одновременно разрушаются и развенчиваются. Оба определения важно иметь в виду. Одно относится к катастрофическим изменениям в жизни человека и общества, другое вполне встроено в мирное существование — например, в опыт подросткового возраста. Экзистенциальный вызов смены ценностей, ощущение небытия, страха, отвержения, расщепленности мира и отсутствия опор дано всем нам в опыте. Поэтому мы все чувствительны к этому пограничному слою.
Человек даже гриппом может болеть по-разному. Один примет таблетку, полежит пару дней, потом попьет витаминов — и все. Другой превратит температуру 37,2 в пограничную ситуацию: организует среду, мир и отношения вокруг себя так, что всем мало не покажется. Появятся враги и друзья, ощущение «я умираю», уверенность, что все виновны, а затем вина перед теми, перед кем он виноват. Возникает полная ситуация бессилия.
Здесь мы переходим к другому термину — «пограничная организация личности», который ввел и развивал в своих работах Ота Кернберг. Он не означает, что человек постоянно находится в пограничной ситуации и неизбежно отыгрывает сильные чувства, аффекты и переживания. Пограничная организация личности предполагает, что ребенок в своем развитии не может соединить в одном объекте противоположные черты и свойства. «Уведите плохую маму, приведите хорошую. Уберите плохого президента, приведите хорошего. Уберите плохую власть, приведите хорошую».
Так происходит, когда мы не можем видеть в одном человеке противоположные черты и принимать их. Один и тот же человек может вызывать уважение и отвращение, сочувствие и жалость; к нему можно испытывать сильную привязанность, одновременно не уважая за некоторые проявления. Хорошие родители совершают ошибки, и дети растут на ошибках хороших родителей. Это когутовская фраза. Хорошие терапевты тоже совершают ошибки, и клиенты растут на ошибках хороших терапевтов. Это возможно тогда, когда мы вываливаемся в некоторое небытие и вынуждены с этим справляться.
Если вернуться к термину «пограничная ситуация», то все мы в той или иной степени организованы в этом пограничном слое. В процессе развития мы проходим определенные стадии, и пограничности в нас у всех много. Но голова дракона не всегда поднимается: у кого-то она небольшая, а у кого-то очень большая. Если возникает внешняя стимуляция в виде пограничной ситуации в обществе или сообществе, она провоцирует эту голову дракона подняться и подмять под себя все остальное. Тогда мир расщепляется на своих и врагов, на добро и зло.
Теряя индивидуальность и идентичность от ужаса, паники, дикой тревоги и бессилия, человек как будто меняет идентичность на принадлежность. Мы хорошо видим это в подростковых группах: от одного берега детства уже уплыл, к другому берегу взрослых еще не пристал. В периоды паники общество тоже склонно образовывать огромные группы и называть это: «Моя идентичность, моя позиция». Когда индивидуальность не может существовать в одиночестве, принадлежность помогает выжить, чувствовать себя не одиноким и поддержанным, более того — реализующим какую-то идею.
Выбираться из этого можно разными путями. Есть вынужденная дезадаптация — когда мы действительно ничего не можем сделать: на нас идет цунами, происходят обстрелы или что-то еще, перед чем мы абсолютно бессильны. А есть выбранная дезадаптация: человек в принципе может адаптироваться, искать хорошую форму, но по какой-то причине перестает это делать. Все вокруг перестали — и я перестал. Зачем мне искать форму, если проще объединиться с группой по подростковому принципу, принадлежать ей и перестать думать о принятии индивидуальной ответственности?
Вчера на тренерском сборе у нас возник большой теоретический спор о вынужденности и выбранности. Когда возникает угроза существованию вида, очень часто включается мораль — как регулятор больших процессов в больших группах. Эти правила человечество и культура вырабатывали веками. Здесь сильно поднимают голову церковь и государство. Как только ситуация становится безопаснее, мы в большей степени начинаем опираться на этику, индивидуальные ценности и свободу собственного выбора.
Иногда говорят: «Мы живем в поле, мы проводники процессов поля». С одной стороны, это замечательно, с другой — немного похоже на флюгер на ветру. Есть так называемая наднациональная активность: способность, не теряя чувствительности к процессам поля, все же сохранять возможность индивидуального выбора. Потому что пограничная ситуация провоцирует нас стирать индивидуальные черты и превращаться в толпу.
И, возможно, даже в том, что считается вынужденным, у человека всегда сохраняется точка выбора: как именно это переживать.
Я передам микрофон Саше, чтобы он дополнил и сказал что-то о терапевтических отношениях в ситуации пограничного расщепления.
Доброе утро. Действительно, сегодняшняя лекция — о терапевтических отношениях, возникающих в особой социальной ситуации, которую мы называем пограничной. Для меня определение пограничной ситуации достаточно простое. В обычной жизни мы сталкиваемся с ситуациями, которые так или иначе можем изменить. Я не могу прекратить гражданскую войну в нашей стране, не могу, если что-то произойдет, помочь семье, которая, допустим, находится в Одессе. Но я могу изменить ситуацию в диалоге с Леной, что-то сделать в терапевтической клиентской группе, договориться с базой «Робинзон», если это понадобится.
Ситуации, которые я могу менять, обычно не вызывают мощных чувств и аффектов. Но у каждого из нас есть ситуации, изменить которые невозможно, как бы мы этого ни хотели. И тогда вместо обычных чувств возникают сильные аффекты: «Ах, как это так — есть ситуация, которую я никак не могу изменить?» Это реальность, и она порождает переживания, которые выплескивают наше индивидуальное содержание далеко наружу — туда, где мы уже не можем его догнать.
В психологии и психиатрии это называется ситуацией диссоциации. Прежде всего пограничная ситуация рвет нас на части. Отдельно начинает жить тело — непонятно где, и мы не понимаем, где оно. Отдельно живут чувства и переживания. Отдельно существует наш прекрасный чистый разум. В пограничной ситуации совсем непросто осуществить выбор. Она полярна и, если хотите, обрекает нас прежде всего на опыт вызовов, которые заставляет принять.
Один из таких вызовов — между моими возможностями и моими ограничениями. По доброй воле я не каждый день сталкиваюсь с пределами своих возможностей и ограничений. Если усилить эту тему, она становится вызовом, связанным с тем, что я должен умереть. Смерть — это предел моих ограничений, предельная ситуация, в которой я исследую, как могу выживать и какие возможности для этого у меня сохраняются. И дальше — насколько фатальны для меня ограничения, с которыми я столкнулся.
Находясь в этой амбивалентности, в этой полярности между ограничениями и возможностями, получая опыт и того и другого, я могу интегрироваться. И именно здесь возможен выбор. Мы часто понимаем выбор как исключительно умственное решение, нередко основанное на фантастической оценке реальности. Например, в группах, где я работал, говорили: «Вот придет 1 сентября — и, конечно, все станет хорошо. Мой ребенок пойдет в первый класс в городе Донецке: я три года назад решил, в какую школу его отдать».
Формально выбор сделан, но разве это выбор? Это решение исключительно когнитивного сорта, в котором реальность никак не участвует. В нем не принимает участия социальная часть системы, позволяющая тестировать реальность. В нем отсутствуют эмоциональные переживания. Это решение кантовского чистого разума; в нем нет и тела, потому что телесность тоже не участвует в выборе.
Выбор, с точки зрения гештальт-подхода, — это организмическое решение. Не решение какой-то части организма о том, что должно произойти в моей жизни, а решение организма в целом. Оно может происходить на основе интегративной оценки реальности и адекватного ее тестирования. На интенсиве мы, скорее, находимся не в части принятия интегрированных решений, а в испытании полярностей, в которых вынуждены оказаться из-за пограничной ситуации.
Поэтому терапевтические отношения здесь носят особый характер. Терапевтам на интенсиве приходится сталкиваться с феноменами, которые могут быть неожиданными для мирной жизни. Первый такой набор феноменов — переживание травматического или кризисного шока.
Обычно считается, что шок легко обнаружить: клиент сидит в ступоре, ничего не понимает, таращит глаза и выглядит крайне безумно. Это предельное описание шока, которое встречается не так часто. Организм многосторонен, и переживание шока может маскироваться, например, гладкой, филигранно отточенной речью. Я часто замечаю, что люди в шоке не теряют дар речи, а, наоборот, соблазняют тем, что рассказывают все гладко, ясно, понятно, с грамматической и логической последовательностью, почти не совершая ошибок.
Но, слушая такого клиента, обнаруживаешь голый репортаж. За ним ничего не стоит. Возможно, этот текст — единственная опора, созданная интеллектом, чтобы не провалиться в ужас шоковых переживаний. За репортажем не видно человека: маскообразное лицо, отсутствие мимического реагирования, застывшее тело — и при этом разговор продолжается.
В шоковой ситуации текст, который слышит терапевт, не погружен в жизнь. В шоке нет так называемого дискурса. Дискурс — это текст, погруженный в жизнь, находящийся в определенной реальности. Репортажи клиентов в этом смысле крайне подозрительны, хотя могут быть очень убедительными. В таком репортаже вам расскажут все — вплоть до того, как человек собирается действовать после окончания интенсива. Такой текст соблазняет терапевта идти дальше, минуя фазу преконтакта, наблюдение за невербальной стороной поведения человека. А она может оказаться крайне «мёртвой», безжизненной, наполненной очень малым количеством витальной энергии.
На интенсиве часто можно заметить, что клиенты плохо дышат. Это простая вещь: дыхание — витальная функция. Если я не дышу, то, в общем-то, и не живу, ничего не чувствую. Обычно говорят, что человек в шоке ничего не ест, у него плохой аппетит, пища кажется ватной. Но это уже несколько дальше: пищевая потребность тоже витальна, хотя и не в такой степени, как дыхание.
Здесь мы сталкиваемся с феноменами гнева и бессилия. Гнев может принимать самые разнообразные формы, потому что в какой-то мере это социальная эмоция. Он может проецироваться на других людей, вызывая враждебность, связанную с ненавистью и отвращением к другому. Общество и мир тогда поляризуются на своих и чужих, друзей и врагов.
Но гнев одновременно остаётся возможностью выразить переживание. Это реакция организма на пограничную ситуацию, на кризис или травму, в которой я оказался. Любой гнев в этом случае — совершенно естественное переживание, которое может быть допущено в пространство терапевтических отношений.
Интересно поговорить и о полярной части этого переживания — о бессилии. Некоторые понимают бессилие как состояние, когда у меня нет сил. Но состояние, в котором у меня действительно нет сил и я нуждаюсь в помощи другого человека, называется беспомощностью. С состояниями беспомощности мы сталкиваемся достаточно редко, а вот на бессилие клиенты жалуются часто и сильно.
Для меня бессилие — достаточно мощное энергетическое состояние. Просто векторы энергии, которые мы называем бессилием, направлены в противоположные стороны. Например, я чувствую бессилие, когда одновременно хочу не пасть в глазах других и не пасть в собственных глазах. Я трачу много сил, чтобы поддерживать соответствие некоторой референтной группе, её системе ценностей и идеологии, но внутри понимаю, что это связано со стыдом: то, что я делаю, не очень соответствует мне.
Именно здесь возникает бессилие: как не пасть в собственных глазах, то есть совершить аутентичный поступок, и при этом добиться, чтобы группа или другие люди признали эту аутентичность. Они могут никогда её не признать, потому что окружающая среда не слишком заботится о нашей аутентичности. Скорее она делает всё, чтобы вытравить из нас и идентичность, и аутентичность, сделать нас послушными винтиками процессов, которые гораздо больше нас.
Бессилие важно феноменологически исследовать в каждой конкретной терапевтической ситуации: в чём именно оно состоит, где находится внутренний конфликт. Например, в простой ситуации, не связанной с пограничьем: как не пасть в глазах родителей, которые чего-то хотят и не очень склонны заниматься процессом сепарации, как сохранить реноме перед мамой и папой, которым нужно поднести стакан воды, и одновременно быть аутентичным по отношению к себе.
Я уже вырос или выросла, мне пора вести аутентичный образ жизни, но я не могу: мама когда-то сказала, как мне следует себя вести — как мужчине или как женщине, — и я слепо следую этим инструкциям. Здесь и находится точка бессилия, потому что и одно, и другое связано с серьёзными эмоциональными переживаниями. С бессилием нужно внимательно разбираться.
Клиенты часто соблазняют терапевтов словами: «Мы бессильны, ничего не можем сделать». Некоторые терапевты на это ведутся и начинают причинять добро. Но бессильный человек — скорее человек, оказавшийся в ситуации тупика. Если сравнивать с концепцией развития невроза Ф. Перлза, это фаза тупика. Дальше, как вы помните, идут фазы внешнего и внутреннего взрыва.
Терапевту важно не поддаваться на мысль, что клиент бессилен и ему нужно срочно помогать, а вести его в направлении развития — к этим взрывам, которые могут открыть аутентичные формы поведения человека.
В пограничной ситуации очень важно следить за рамками и границами, создавать определённую структуру терапевтических отношений. В любой пограничной ситуации рамки и границы сильно нарушаются, и в этом состоит важная обязанность терапевта.
Важно быть естественным в собственных переживаниях, не делать вид, будто это меня не касается: будто я живу в мирное время, в мирном городе, в мирной стране, а происходящее — что-то совсем другое. Когда я работал в группе с коллегами из Луганска и Донецка, а затем приходил на следующую группу, я чувствовал себя так, будто из военных действий глубоко ушёл в тыл. А в тылу идёт другая жизнь: другая группа, другие проблемы, всё другое.
Это тоже пограничная ситуация — миграция между войной и тылом, то туда, то сюда. Это вызов. Мне даже потребовались дополнительные, метафорические усилия, чтобы понять: я действительно оказался в совершенно другой ситуации, в глубоком тылу, где жизнь и проблемы иные. Важно приспособиться. Вооружённый конфликт и есть пограничная ситуация, в которой так или иначе участвует каждый из нас. Поэтому к особенностям терапевтических отношений нужно быть особенно внимательными.
Я хотела бы добавить к тому, что сказал Саша: терапевтам в такой ситуации необходимо хорошо заботиться о себе. Мы можем бросить все силы на заботу о клиенте, но терапевту важно поддерживать собственную витальность: достаточно спать, купаться в море, заниматься физической активностью, проводить время с людьми, с которыми приятно быть рядом.
Не стоит постоянно предполагать нарушение своих границ, потому что кому-то очень нужно, и я готов бесконечно сдвигать границы своего комфорта, сна, переживаний ради другого человека, который будет без конца рассказывать, как ему живётся. При этом я могу думать, что мне живётся немного легче, чувствовать перед ним вину и потому бесконечно отодвигать собственные границы. Это тоже пограничный феномен, который на интенсиве может широко эксплуатироваться.
Хотелось бы, чтобы факторы, которые пока проявляются на интенсиве лишь как редкие вспышки, были осознаны, осмыслены и обсуждены. Я имею в виду попытки подружиться с терапевтом, нарушить его границы, например занять его вечернее время. Или проверить: если я просплю лекцию или группу, это пройдёт или не пройдёт?
Это может быть попытка сдвинуть терапевта со стороны клиента или супервизора со стороны терапевта: «А если мы будем работать в другом месте или в другое время? Может быть, перенесём встречу на вечер, мне сейчас неудобно? А если я опоздаю, задержишься ли ты со мной?» Большая просьба к клиентам, терапевтам и супервизорам быть очень чувствительными к этим границам.
