Следующая лекция будет о привязанности. Это, в общем, продолжение лекции Володи Борисова. Он говорил об отношениях, а я буду говорить о привязанности в отношениях. Он говорил о теории Боулби, а я — о теории, которая с этим связана и развивается дальше. Что такое привязанность? Вообще, когда мы говорим об отношениях, это одна из их основных частей. И, в принципе, лучше, чем Боулби, это, наверное, никто не описал. Он считал, что привязанность — это генетически устроенная мотивационная потребность, которая обеспечивает выживание. То есть это потребность не только младенца, но и матери. Это системная потребность. Потому что в ней задействованы разные биологические механизмы, например, окситоцин очень сильно участвует. И поэтому мама в период беременности и какое-то время после родов действительно может вести себя немного неадекватно, особенно с мужской точки зрения. Потому что она становится очень доброй, очень заботливой, очень внимательной. Хотя, если почитать исследования, то и мужчины под действием окситоцина тоже могут вести себя не вполне обычно — становиться чрезмерно щедрыми, например, всем раздавать деньги и так далее.
На мой взгляд, привязанность — это одно из главных отличий длительной психотерапии от краткосрочной. Мы с ней непосредственно работаем. В кратком формате, на интенсиве, хотя многие терапевты и говорят, что по сути за девять дней с человеком мало что можно сделать, если внимательно присмотреться, окажется, что именно на интенсиве, сколько бы мы специально ни успокаивали себя, привязанность клиента к терапевту, участников группы друг к другу, к тренеру формируется быстрее и интенсивнее. У нас здесь закрытое пространство, мы все время говорим о чувствах, о всяких психологических вещах, очень внимательно друг друга рассматриваем, пытаемся проявлять заботу, внимание и поддержку. И поэтому привязанность здесь очень сильно поднимается и становится заметной.
Есть несколько типов нарушений привязанности. Это уже, скорее, не сам Боулби, хотя он тоже это по-своему описывал. У него была замечательная ученица, Мэри Эйнсворт, может быть, вы о ней слышали. Она выделила четыре типа привязанности: один условно здоровый, он называется надежный, и три ненадежных, в чем-то патологических. В общем, если родители, прежде всего мать, недостаточным образом обеспечивали привязанность, были не слишком внимательны к потребностям ребенка, то ребенок все равно должен был как-то к этой системе адаптироваться, и у него вырабатывались своеобразные способы приспособления. То же самое, в принципе, можно наблюдать у наших клиентов. И особенно хорошо это видно в длительной терапии. Потому что если это просто консультирование, на такие вещи часто даже не обращают внимания.
Эйнсворт проводила большое исследование, которое потом много раз повторяли. Оно считается очень валидным и надежным. Называлось оно «Незнакомая ситуация» или, как иногда пересказывают, «незнакомая комната». Я не буду рассказывать все этапы, их там семь или восемь. Смысл в том, что младенцы примерно в возрасте от года до полутора заходили с матерью в комнату, где они раньше не были. Сначала их оставляли вдвоем. Мама не играла с ребенком, а просто сидела, читала, то есть ребенок мог ее видеть. Потом она выходила из комнаты. Затем в комнату заходил посторонний человек, потом мать возвращалась, и исследователи смотрели на реакцию ребенка на все это.
Надежная привязанность, условно говоря здоровая, проявлялась так. Ребенок замечал, что мать покидает комнату, проявлял признаки беспокойства, начинал ее искать, плакал, расстраивался. А когда она возвращалась, он тянулся к ней, обнимался, радовался, что она вернулась. Было видно, что между ними есть связь, что они действительно связаны друг с другом. Это здоровый вариант. И здесь есть еще один интересный момент: если связь ребенка с матерью была надежной, то он мог вступать в контакт и с тем посторонним человеком, который заходил в комнату, мог с ним играть, не боялся, но при этом посматривал на мать, как бы сверяясь с ней. Это очень похоже на то, как в группу приходит новый тренер: если базовая безопасность есть, человек может исследовать новое, не теряя связи с тем, кто для него является опорой.
Самый интересный и, как мне кажется, самый сложный для работы вариант ненадежной привязанности — это избегающая привязанность. Названия можно не запоминать, главное — понять смысл. У экспериментаторов сначала было ощущение, что избегающая привязанность — это чуть ли не более здоровый вариант, чем надежная. Потому что когда мама выходила, эти младенцы вообще не обращали внимания на то, что она ушла. Как будто для них это не имело значения. Они продолжали заниматься своими делами. Когда она возвращалась, они точно так же не обращали внимания на ее возвращение, не пытались восстановить связь. И даже если она подходила к ним, пыталась взаимодействовать, играть, они реагировали очень слабо. Сначала исследователи подумали, что, наверное, в первый период жизни у матери с ребенком установилась настолько сильная связь, что он легко переносит ее отсутствие. Но потом они стали измерять физиологические показатели стресса, в частности кортизол, и оказалось, что уровень стресса у этих детей в несколько раз превышал норму. То есть сделали вывод, что ребенок, хотя внешне и не проявлял беспокойства, внутри переживал очень сильный стресс. Просто этот способ — делать вид, что мне никто не нужен, я сам тут играю, — был способом справиться.
Скорее всего, в истории такого ребенка мать в те моменты, когда была нужна, оказывалась недоступной, и привязанность не смогла нормально сформироваться. Во взрослом варианте это очень похоже на отчаяние: буду делать вид, что мне никто не нужен. И с такими клиентами, мне кажется, сложнее всего работать. Потому что внутри у них как будто не возникает потребности в другом человеке. Можно даже установить с ними контакт, они могут быть в группе, в терапии, на интенсиве, но при этом как будто сами себе хороший родитель: мне никто не нужен. И любые попытки приближения они воспринимают даже не как агрессию, а скорее как что-то вообще непонятное: зачем это, мне это неинтересно, я не понимаю, что это такое. Поэтому с такими клиентами нужно гораздо больше создавать среду, в которой эта потребность может ожить, в которой появляется возможность уязвимости и контакта. Я не про формальный приконтакт говорю, а про более настойчивое присутствие. Нужно быть рядом до тех пор, пока эта потребность не начнет возрождаться внутри и осознаваться, потому что она биологическая, генетически устроенная. Поэтому их нельзя просто отпускать в свободное плавание. Нужно настойчивое присутствие, пока не удастся сделать что-то, чтобы привязанность начала восстанавливаться.
Кстати, если вы читали, например, у Марины Соломоновой одну из последних статей про панические атаки, там есть мысль, которая у меня очень сходится с Боулби. Обычно люди, склонные к паническим атакам, — это люди, у которых нарушена привязанность. У них как будто нет чувства принадлежности к другим, как будто они оторваны от какого-то сообщества, от каких-то людей, будто бы они одни. И паническая атака — это такой призыв: придите ко мне и спасите меня от одиночества, я сам не выдержу. При этом обычно это очень сильные люди, такие Self-made man, Self-made woman и все такое. У меня было два случая работы с паническими атаками, когда во время самой атаки человек потом, уже придя в себя, потому что это измененное состояние, обнаруживал, что держит кого-то за руку. То есть в глубине там все равно есть потребность в другом, просто она очень глубоко спрятана.
Еще один вариант ненадежной привязанности — амбивалентная, или тревожно-сопротивляющаяся. Это когда ребенок как будто все время говорит: не оставляй меня, но при этом беспокойся обо мне, замечай меня, а если не замечаешь — я буду усиливать сигнал, в том числе агрессивным поведением. То есть там очень много тревоги, цепляния, злости, протеста. Это такой способ удерживать фигуру рядом, если нет уверенности, что она останется сама по себе.
Третий дисфункциональный вариант — дезорганизованная привязанность. Там вообще сначала было клиническое недоумение, потому что исследователи не могли понять, что происходит. Когда мать возвращалась, ребенок то подбегал к ней, то на полпути останавливался и бежал обратно. То тянул к ней руки, то замирал. То полз к ней, то отворачивался. В общем, демонстрировал совершенно хаотичное поведение. Как будто одновременно и к ней, и от нее, и все это очень бессвязно. Потом проводили много исследований и оказалось, что дети с такой дезорганизованной привязанностью часто переживали насилие. И, на мой взгляд, это уже ближе к пограничному спектру.
Потому что кроме привязанности Боулби выделял еще одну врожденную базовую потребность — потребность в исследовательской деятельности, в исследовании окружающего мира. И если мы говорим только о привязанности, без этой второй потребности, то это уже скорее будет зависимость. Вообще в норме фигура привязанности — мама или терапевт — должна быть тем, что у Малер, по-моему, называется «тихая гавань». Это место, куда ребенок или человек может приходить, когда ему трудно, набираться там сил. Если у кого-то был хороший родительский дом, можно даже не вспоминать буквально, а просто правильно пофантазировать: детская комната, где ты чувствовал себя в безопасности, мог расслабиться, ни о чем не думать. Хорошо, если она была. Значит, привязанность в то время была установлена достаточно надежно.
Но некоторые родители оказываются очень хаотичными в том смысле, что они не чувствительны к тем моментам, когда ребенок льнет, когда ему нужна зависимость, когда он хочет успокоиться, получить убежище, тихую гавань, и к тем моментам, когда он хочет исследовать окружающий мир. А ведь это очень тонкий процесс. Если говорить языком развития, то здесь уже появляется сепарация и индивидуализация. Индивидуализация еще не завершилась, то есть я еще не могу в полной мере присвоить свою автономию и почувствовать ее как свою, но мне уже хочется что-то делать. Какая-то критическая масса уже накопилась. Дети ведь начинают ходить не потому, что они это осознанно решили, а потому что у них развился вестибулярный аппарат, мышцы, мозг, нервная система — и эта деятельность стала им доступна. И очень важно быть настолько чувствительным, чтобы поддерживать то, что ребенок, или наш клиент, уже может делать сам, а там, где он еще не способен, — успокаивать его, создавать ему тихую гавань и безопасность.
Пограничные отношения как раз и характерны тем, что все это происходит наоборот. Там автономия прерывается в тех местах, где она уже возможна, и вместо нее слишком настойчиво формируется зависимость. Или наоборот: там, где нужна зависимость, там есть отвержение. Поэтому нам в терапии нужно работать с этим очень тщательно. Иногда мы даже своей заботой можем лишить клиента автономии, сами того не заметив. Я очень хорошо помню одну супервизию на группе. Там клиентка работала с запросом о том, как найти свободу в собственной семье, рядом с мужем и детьми, чтобы она могла проживать какую-то свою часть жизни. Терапевт всячески ей в этом помогал. И в конце сессии произошел самый важный момент. Он в очередной раз стал предлагать ей способ, как ей устроиться, а ей этот способ не понравился, и она стала с ним спорить. Она на него разозлилась. Ей стало очень тревожно, ее прямо потряхивало. И он тогда спросил: «Что с тобой?» Она сказала: «Я не знаю, мне тревожно». Он ответил: «Давай обнимемся в конце сессии». Он ее обнял, они успокоились и разошлись. И я на супервизии очень сильно затревожился, когда стал объяснять ему, что произошло. Не сразу, конечно, до меня дошло, но потом стало понятно: в этот момент он ей как раз не нужен был в таком виде. Она начала с ним спорить, не соглашаться, то есть проявлять свою автономию. И в этом смысле своей заботой и излишней привязанностью мы можем автономию клиентов тоже сильно нарушать. Любящие родители знают, как это происходит, и в терапии это тоже всегда разворачивается.
Теперь про более поздние и, может быть, более интересные вещи. Я говорил о ранних вариантах, а теперь давайте еще про эдипальную привязанность. Вы все знаете про эдипальный возраст — примерно от трех до пяти лет. Там все становится очень сложно, потому что привязанность приобретает своеобразную форму. Ребенок уже настолько развивается, что начинает проявлять конкуренцию, соперничество с теми первичными фигурами, к которым он привязан, с мамой, папой и так далее. И все это еще и сексуализировано. Отношения осложняются за счет конкуренции и сексуализации. Эдипальная тема особенно ярко проявляется там, где конкуренция и сексуальность становятся заметными, и если посмотреть, как это потом будет разворачиваться в жизни человека, многое становится понятнее. В индивидуальной терапии это очень интересно, потому что не всегда понятно, что с этим делать.
Смотрите, в чем здесь сложность. У нас есть предписанное этическим кодексом правило — не вступать с клиентами в сексуальные отношения. Это очень мудрое правило, психоаналитики не зря его когда-то придумали. Понятно, что сначала они его нарушали, а потом решили, что так делать не надо. И это действительно очень мудро, потому что основная сложность в том, что эдипальная история, хотя и начинается в три-пять лет, обычно не заканчивается до конца жизни. Потом приходит подростковый возраст, и все еще больше осложняется. Например, если у клиентки с отцом была такая история, что она ему очень нравилась, он был с ней достаточно близок, а мать при этом ее регулярно подмачивала, унижала или обесценивала, то конфликт может быть снят только тогда, когда мать в эту ситуацию уже сознательно включается. Я однажды сказал клиентке: «Ты же мне расскажи, потому что так больше делать не надо». Она рассказала, и тогда, хотя все равно было тяжело, ситуация стала хотя бы не такой патологичной.
Даже в терапии это очень сложно. Например, если терапевт мужчина, а клиент — молодой парень, естественно возникает тема конкуренции. Появляется желание победить терапевта, отца, других мужчин в своей жизни. Если делать вид, что ты мелкий и еще не дорос, и такое послание давать клиенту, он, конечно, никогда не дорастет. Но если он увидит тебя так, как когда-то увидел своего отца, и если он должен будет тебя победить, то здесь тоже все непросто. Потому что если я с ним совсем сольюсь или, наоборот, полностью его раздавлю, то привязанности не останется. Что ты тогда с этим человеком будешь делать? Поэтому задача очень сложная: с одной стороны, в соперничестве не проиграть полностью, а с другой — сделать так, чтобы конфликт разрешился. А конфликт разрешается только тогда, когда оба его участника в чем-то проигрывают, а в чем-то выигрывают. Проигрывать обычно очень сложно. Нужно, чтобы внутри сохранялось уважение к себе и к другому.
Я сильно впечатлился, когда на группе с одним из парней произошло следующее: женщины в группе не били его, конечно, а просто встали, и часть выстроилась за мной, а часть — за ним. И получилось поровну. Я тогда очень сильно задумался, что это вообще такое. Получается, что терапия, если она касается эдипальной проблематики, соблазнения, конкуренции, — это то, с чем мы встречаемся практически со всеми клиентами, потому что все они это в какой-то степени проходили. Часто терапия даже с этого и начинается. Это не самое хорошее начало, но это очень важный момент.
И еще пару слов. Иногда самый сложный вариант в этой теме — это очень садомазохистические отношения. Я сейчас не про сексуальный садомазохизм в буквальном смысле, а про характер отношений. Например, очень тяжелый вариант — когда родитель не может остановить нормальную, здоровую близость с ребенком в ранних периодах, не может выдержать границы, не может вовремя отпустить. Тогда близость начинает искажаться, становится захватывающей, удушающей, смешивается с властью, с удержанием, с невозможностью отделиться. И это потом очень сильно влияет на то, как человек строит привязанность уже во взрослой жизни и в терапии.
Там бывает иногда самый сложный вариант, и это, правда, очень садомазохистические отношения. Не в смысле сексуального садомазохизма, хотя и это тоже может быть, а в смысле способа строить отношения. Например, очень сложный вариант — когда родитель не может вовремя остановить нормальную, здоровую близость с ребенком в ранних периодах. А потом, когда наступает эдипальная стадия, он начинает устанавливать близость уже через соперничество, через соблазнение, часто через провокацию или через вовлечение ребенка в какие-то отношения, связанные с очень сильными объектами. Сексуальное соблазнение сюда тоже относится. Или когда мама с дочкой обсуждает любовников, папу. Для ребенка тогда происходит что-то чрезмерное для его раннего возраста, для еще не окрепшей психики.
Это могут быть и очень сильные скандалы с ребенком. И я еще хочу сказать, что если это повторяется хронически, то это тоже становится замещением близости. Тогда мы можем увидеть это и во взрослых отношениях, когда такой паттерн повторяется. Например, муж вдруг отдалился, и тогда нужно устроить ему скандал, как следует его раскачать, со звоном посуды, с чем угодно, лишь бы посильнее. Но зато в этот момент, когда вы будете сильно скандалить, вы почувствуете очень сильную близость друг к другу.
Если связь фиксирована именно в этом месте, по такому садомазохистическому варианту, то другие варианты привязанности уже не будут особенно трогать. Они не будут так нравиться, потому что будет хотеться чего-то большего. Человек будет стремиться находиться на пике аффекта, доводить себя до состояния чрезмерного возбуждения и второго тоже подталкивать к краю. А потом уже разными способами это разыгрывать. Например, уехать куда-нибудь и потеряться, а потом звонить в истерике: я тут, я не знаю где, я заблудилась. В такой сильной истерике человек как будто бы вполне может найти другого через это состояние. В общем, используются любые способы.
С нами клиенты, конечно, тоже могут такое делать. Но чаще они об этом рассказывают, когда уже завели нас в этот сюжет. И тут важно понимать, что это тоже нужно уметь видеть. Если в этих отношениях не найти чувства среднего регистра, чего-то более тонкого, то это отыгрывание и будет продолжаться. То есть нужно искать правду: что происходит в этих отношениях, почему любовь можно получить, а нежность, например, оказывается почти недоступной, почему для того, чтобы почувствовать другого, его нужно допровоцировать. В этом и состоит важная работа.
