Чувства Особо важные чувства

Мы, как продвинутая поисковая система, всё время сканируем поле и думаем, что будет вам интересно. Сегодня решили рассказать про чувства и про то, для чего они нужны человеку. Не обо всех, конечно, успеем поговорить, но о некоторых особенно важных — например, о злости, стыде, отвращении, страхе.

Когда человек рождается, у него уже есть набор базовых чувств, необходимых для выживания в сложном мире. Все вы наверняка видели, а кто не видел — рекомендую, прекрасный мультфильм «Головоломка»: рождается девочка, и нам показывают, что в её голове уже есть чувства, которые управляют её желаниями. То есть чувства для чего-то нужны: каждое из них имеет цель, функцию, помогает человеку выживать.

Можно назвать пять базовых чувств: злость, печаль, страх, отвращение и радость. Они даны нам как базовый комплекс и способствуют тому, чтобы мы адаптировались в мире, жили и удовлетворяли свои потребности.

Я люблю рассматривать чувства с точки зрения саморегуляции. У объектных аналитиков есть такое определение психического здоровья, даже психической зрелости: если человек может использовать чувства как сигнал для самого себя, его можно назвать зрелым. Если нет — он реагирует более детским, младенческим образом.

Мы рождаемся не с чувствами в их развитом виде, а с состояниями удовлетворения и психического стресса: нам хорошо или плохо. Поели — хорошо, покакали — тоже хорошо, описались, стало холодно — плохо. К сожалению, у многих людей эмоциональная сфера остаётся примерно на таком уровне. Если спросить: «Как ты себя чувствуешь?» — ответят: «Хорошо» или «Нормально».

Дальше чувства развиваются. Есть предшественники аффектов, есть аффекты, эмоции и непосредственно чувства. Развитие идёт от физиологии к психологии: у младенца больше физиологических реакций, у взрослого человека — психологических. В этом смысле задача родителей совпадает с задачей психотерапевта: способствовать развитию, превращать предшественники аффектов в чувства, которые можно переживать, а не только соматически реагировать на происходящее. Например, случилось что-то — и начинает болеть голова или проявляется что-то ещё телесное. А мы можем переживать то, с чем сталкиваемся, как феномен нашей внутренней психической среды.

Объектные аналитики выделяют два направления, по которым развивается эмоциональная сфера: дифференциацию и вербализацию. Вербализация — это когда для переживаний во внутреннем мире появляются названия: «Я чувствую страх», «Я чувствую злость», «Я чувствую вину». Дифференциация — это когда какой-то большой аффект делится на более мелкие части, которые я могу усвоить.

У Ольги Гертенцевой была красивая метафора. Она описывала работу на границе контакта через образ мамы-пингвина, которая кормит птенца. Она берёт кусок рыбы в рот, пережёвывает и потом отдаёт птенцу. Если рыба достаточно измельчена, он может её усвоить. Если нет — возвращает её обратно, и мама пережёвывает ещё.

Это хорошо описывает то, как мы, гештальт-терапевты, работаем с эмоциями и чувствами клиентов. Клиент приносит что-то большое, что пока не может пережить. Тогда мы, во-первых, выступаем в роли контейнера: берём на себя часть чрезмерного аффекта, контейнируем его. А какую-то часть возвращаем клиенту в измельчённом, удобоваримом виде, чтобы он мог принять и пережить то, на что его психика сейчас способна.

То же самое, в принципе, должны были делать родители: как-то измельчать наши чувства и давать их нам в таком виде. К сожалению, они редко это делали, потому что больше заботились о других вещах. Дифференциация — это разделение большого чувства на более мелкие, а вербализация — подбор словесных описаний для состояний, которые у нас есть.

Тогда то, что со мной происходит, становится не просто интересным телесным феноменом: напряжением, колкостью, тяжестью в спине. Когда для этого находится подходящее описание — не знак, а символ, — это становится феноменом психики, и я могу это пережить.

Если происходит что-то чрезмерное, например травматическое событие, я могу реагировать на него соматически. Даже если я уже взрослый и в целом достаточно развитый человек, сильное травматическое событие может вызвать регрессию эмоциональной сферы. Происходит ресоматизация: я начинаю больше реагировать телом. Например, на группе или у терапевта произошло что-то значимое, а дома начинает что-то болеть.

Обратный процесс называется десоматизацией: мы возвращаем телесные процессы в психическую сферу. Именно поэтому терапевты так часто спрашивают клиентов: «Что ты чувствуешь?» Не потому, что им это интересно по каким-то посторонним причинам, а потому, что этим они способствуют дифференциации и вербализации.

Хорошо, когда мы можем чувства не просто опознавать и отреагировать — это тоже важно, — но и понимать. Если я слился, обозвал тебя, мне, конечно, может стать легче: я отреагировал, напряжения стало меньше. Но важнее понять, о чём была эта злость. Если я чувствую вину, не нужно, обращаюсь к терапевтам, просто освобождать клиента от вины или стыда. Важно понять, о чём говорит это чувство, о чём оно сигнализирует. Оно появляется не просто так.

Терапевт и родители должны были делать с чувствами ребёнка или клиента две вещи: дифференцировать их, то есть разбивать на мелкие части, которые человек может переварить, усвоить и пережить, и вербализовать — называть. Поэтому терапевты неустанно спрашивают: «Что ты чувствуешь?» Иногда это вызывает у клиента раздражение, но вопрос нужен, чтобы человек понимал и осознавал, что с ним происходит.

Я расскажу о злости. У меня был клиент, который в очередной раз говорил о девушке, которая его отвергла. Она не хотела встречаться с ним, не хотела принимать его предложения. Я спросила: «Что ты чувствуешь к ней?» Он не называл злость. Я предложила посадить на кресло игрушку, представить, что это девушка, и сказать ей что-нибудь.

Сначала он тихо говорил о том, как страдает, как хочет её, как печалится. Но потом чувства стали нарастать, и он начал практически кричать: «Как ты могла? Какая ты сука!» Я спросила, может ли он что-то сделать. Он взял кресло и начал так трясти его, что грохот стоял на весь дом. У меня дома были двое детей и муж; муж испугался, подумал, что со мной что-то случилось, и послал ребёнка проверить.

Но благодаря тому, что эта злость была проявлена и впущена, клиент в тот момент заплакал, расслабился, смог позволить себе печалиться. Он оплакал законченные отношения. И это был хороший случай в моей практике: буквально через месяц он встретил прекрасную девушку, а недавно я узнала, что через полгода они поженились. Так что злость — это наше всё.

У злости есть сигнальная функция. Она говорит о том, что какая-то наша потребность фрустрирована или нарушены наши границы. Происходит что-то, что прямо здесь и сейчас нам не нравится. Например, вы едете в переполненном автобусе, вам нечем дышать, и через какое-то время вы начнёте злиться: фрустрирована потребность в кислороде, вы будете раздражаться.

Но если вы просто кричите на людей в автобусе: «Я злюсь, поэтому уважайте мои чувства», от этого мало что изменится. Важно дальнейшее поведение, связанное с тем, чтобы изменить ситуацию. Например, выйти из автобуса, пойти пешком или всё-таки доехать, удерживая это напряжение и раздражение, потому что вам нужно добраться.

Сейчас, например, прихожу во вторую группу, а там люди очень злятся, что их заставляют участвовать в интенсивах и дополнительных мероприятиях. «Мы не хотим, — говорят они. — Почему нас заставляют?» Когда их спрашивают: «А зачем вы ходите на группу, если даже не хотите?» — они сильно удивляются.

Если я позволяю себе агрессивное поведение, я могу заметить, что сейчас у меня другая потребность. Я хочу вечером пить вино, гулять по лесу с собакой, разговаривать с приятными людьми. Эта потребность фрустрирована. И тогда я могу не делать того, чего от меня требуют, и удовлетворить свою потребность.

Поэтому прислушивайтесь: что стоит за вашей злостью, чего хочется, чего не хватает. Бывает и хроническое раздражение. Например, клиентке долго не хватает внимания мужа, не хватает разных видов внимания. Тогда она будет раздражительной постоянно: с утра уже есть раздражение, потому что важная потребность хронически не удовлетворяется.

Важно помогать клиентам — и самим себе — понимать, что стоит за раздражением, чтобы работать с ним глубже, чем просто сказать: «Я злюсь». В ситуации, где люди готовы услышать, что вы злитесь, это может что-то изменить. Но в целом важно понять, куда направить злость и что именно нужно изменить.

Зависть — тоже очень важное чувство. Её сигнальная функция в том, чтобы сообщать нам, чего мы хотим. Если я завидую другому человеку в чём-то, скорее всего, я хочу то, что есть у него. Например, на группе женщина прямо говорит мужчине о своих чувствах и симпатии, а другая женщина замечает: «Я завидую тому, как она свободно обращается с мужчиной». Тогда становится понятно, что ей самой хочется такой свободы.

У зависти есть социально неодобряемая сторона: считается, что завидовать нехорошо. Но это глупости, потому что зависть помогает ориентироваться в себе. Иногда мы не можем обнаружить свою потребность напрямую, но проецируем её на другого: я вижу, что другой что-то делает, мне это нравится, я завидую и понимаю, чего хочу. Это замечательное чувство.

Есть здоровая, развивающая зависть, а есть деструктивная, близкая к тому, что в быту называют чёрной завистью. Это когда я хочу то, что есть у другого, но ещё и сильно злюсь на него, потому что считаю: то, что у него есть по праву, должно принадлежать мне. Тогда хочется это испортить, уничтожить, чтобы у другого этого не было. Это более раннее переживание.

Если клиент завидует терапевту тому, что у него есть, ему важно суметь это взять. Но при деструктивной зависти сам процесс может быть испорчен. Человеку трудно взять что-то важное у того, кому он завидует и на кого постоянно злится, кого хочет как-то испортить.

Один клиент сказал мне: «Смотрю на тебя и понимаю, что завидую тебе. Ты как-то спокойно обращаешься с жизнью. Например, нервничаешь, но всё равно живёшь. Я тоже так хочу». Здесь есть зависть: ему хотелось бы взять у меня это спокойствие. Но следом он попытался меня обесценить: «Ты такой спокойный, хороший. Наверное, ты где-нибудь работаешь меньше четырёх часов, вот и живёшь спокойно». Вроде бы он хочет, чтобы я поделился этим спокойствием, и одновременно пытается его испортить.

Поэтому терапевту важно понимать: даже если клиент начинает агрессивно нападать, часто ему очень больно и очень нужно то, что у вас есть. Но он пока не умеет справляться с этим по-другому. Это важно выдерживать, останавливать клиента и говорить: «Пожалуйста, не критикуй меня так сильно, иначе я не смогу помочь тебе так, как тебе нужно».

Про зависть — всё. Про страх: важно встречаться с теми внутренними ресурсами, которые помогают человеку справляться со страхом.

Если регуляторная функция страха нарушается, что часто бывает вследствие различного насилия, человек, переживший насилие, может становиться бесстрашным. Это называется контрфобическим поведением: человек пытается справиться со страхом, помещая себя в самые страшные ситуации, как будто если самое страшное уже случится, то это можно будет каким-то математическим образом исправить.

Почему жертвы насилия раз за разом попадают в похожие ситуации и снова подвергаются насилию? Если я встречаю на улице агрессивного пьяного мужчину и мне страшно, то я, скорее всего, обойду его стороной. А если страха нет, если аффекта много, я могу пойти прямо на него, что-то сказать, спровоцировать его — и понятно, чем это может закончиться. В этом смысле клиенты с нарушенной регуляторной функцией страха могут нарываться на опасные ситуации, и в терапии на это стоит обращать внимание. Если у человека был опыт насилия, такое контрфобическое поведение — просто способ с ним справляться. Он не очень хороший, но когда-то, видимо, сильно помогал.

Про стыд. Регуляторная функция стыда — возвращать человека к образу себя. У каждого внутри есть образ себя: как я выгляжу, как я себя вижу. Если я выхожу за пределы этого образа, делаю что-то непривычное для себя, я начинаю чувствовать стыд.

В этом смысле любой эксперимент сопровождается более лёгким или более тяжёлым стыдом, потому что эксперимент направлен на получение нового опыта: я выхожу за привычный образ себя и делаю что-то необычное. Вот вчера, например, многие кричали. Для кого-то это, вероятно, тоже было непривычно: «Я вообще-то не кричу». Отсюда возникает смущение или стыд — и это нормально.

Если я слишком сильно выхожу за пределы знакомого мне образа себя, стыд может вернуть меня обратно. Если бы стыда не было, я мог бы вести себя сейчас неадекватно, а потом мне было бы совсем нехорошо. Я мог бы, например, бегать мимо вас и кричать. Мне стыдно это делать, и этот стыд помогает удерживаться в каких-то ощутимых границах.

Но есть токсический стыд, и он переживается сложнее. Токсический стыд связан не с реальным образом себя, а с идеальным: с представлением о том, каким я должен быть. Это, в общем, связано со многими расстройствами, потому что к идеальному образу можно стремиться, но достичь его, по большому счёту, очень сложно.

Например, терапевту, который впервые приехал на интенсив и впервые работает с клиентом, хочется сразу поработать блестяще. Он видел, как прекрасно работает его тренер, и хочет, чтобы с первого раза всё получилось так же. Но это в принципе невозможно. Если бы он видел, как его тренер работал, когда сам был начинающим, ему было бы не так стыдно. С первого раза сложно хорошо поработать; со второго, третьего, пятого, десятого раза будет получаться лучше.

— Тебе стыдно?
— Нет. Когда я сейчас останавливаюсь, у меня появляется чувство злости и грусти.
— Ну всё, тогда спасибо.