Я-ты и небрежность

Сегодняшняя лекция посвящена диалогу. В основном я буду опираться на двух авторов: Мартина Бубера и Дэниэла Стерна.

Мартин Бубер — философ, религиозный деятель, родоначальник самого понятия диалога. Конечно, он не был психотерапевтом, но его идеи вобрали практически все личностно-ориентированные направления психотерапии, в том числе гештальт-подход. В гештальт-терапию идеи Бубера пришли через Лору Перлз. В последние годы Бубер жил в Израиле, но много преподавал в США, и Лора Перлз проходила у него обучение, была увлечена его идеями. Если читать работы Бубера, то особенно важны небольшая, но довольно сложная работа «Я и Ты», над которой обычно ломают голову мои студенты, и работа «Диалог».

Второй автор — Дэниэл Стерн. Он тоже не гештальтист, а психоаналитик, психолог и исследователь. При этом он много сотрудничал с гештальтистами, в частности с Маргарет Спаньоло Лобб, и проводил с ними исследования. Стерн принадлежит к наиболее близкому к гештальт-терапии направлению психоанализа — теории объектных отношений. Он пытался научно показать, что такое диалог, исследуя его на микроуровне: в отношениях матери и ребёнка, терапевта и клиента, внутри терапевтической сессии.

Его интересовало, как происходит подстройка матери к ребёнку и терапевта к клиенту: что сказал один, как это стало фоном для высказывания другого и как отклик второго, в свою очередь, стал фоном для первого. Это очень интересные вещи, которыми мы все пользуемся, но которые часто остаются для нас имплицитными, неявными. Стерн пытался подвести под них научную основу.

Поскольку почти все вы учитесь в гештальт-подходе, основные идеи Бубера вам знакомы, но я всё же их напомню. Главное, что роднит Бубера с гештальт-подходом, — это понятие встречи. В гештальте мы называем это контактом. Бубер разделял все человеческие отношения на отношения «Я—Ты» и «Я—Оно». Встреча — это отношение «Я—Ты», а «Я—Оно» — более функциональные отношения, в которых есть цель и задача.

Бубер даже писал эти пары через дефис: «Я—Ты», «Я—Оно», — как мы говорим «здесь-и-сейчас». Это не две отдельные сущности, а целостное отношение. Человек становится человеком для другого человека именно в контакте, во встрече. При этом без «Я—Оно», без функциональности в отношениях, жить невозможно. Если бы человек находился только в отношениях «Я—Ты», всё время был бы в глубоком контакте и встречался со всеми, это его истощило бы. Но и тот, кто живёт исключительно в «Я—Оно», по Буберу, не может в полном смысле называться человеком. Встреча, контакт, момент отношения «Я—Ты» — это исключительно человеческая способность, отличающая нас от других существ. И, понятно, не каждый разумный человек в этом смысле действительно реализует свою человечность.

Если говорить подробнее о двух формах отношений, то «Я—Оно» скорее относится, например, к сфере медицины, а в психологических услугах — к консультированию. В таких отношениях всегда есть конечная цель, задача, предопределённость и причинность. Человек рассматривается скорее как объект, а не как личность со своими индивидуальными чертами: как объект для определённых воздействий и манипуляций.

Это не значит, конечно, что гештальт-терапевты вообще не работают в модусе «Я—Оно». Часть нашей работы именно такова, и мы в том числе обучаем студентов консультированию. Но специфичность гештальт-терапии, на мой взгляд, состоит в возможности из сферы «Я—Оно», из сферы консультирования, пригласить клиента в отношения «Я—Ты», туда, где может произойти встреча. Не у всех это получается и не всем это нужно. Поэтому некоторые клиенты уходят после определённого терапевтического периода, а некоторые остаются — и тогда происходит нечто большее.

Сегодня утром я прочитал в Facebook шутку Андрея Левина, очень точно относящуюся к медицинской модели отношений. Врач говорит пациенту: «Я всё сделал, сейчас вам будет хорошо, я специалист». Пациент отвечает: «Что-то мне лучше не становится». На что врач, по сути, может сказать: «Это потому, что вы не специалист». Примерно так же бывает и в терапии. Если вы как гештальт-терапевт думаете, что поняли клиента, определили его в диагностическую коробочку, отнесли к какому-то типу личности или расстройству, вы находитесь в сфере «Я—Оно». Там есть причинность, но нет видения этого человека как человека. Вы занимаетесь функциональной работой, пытаетесь что-то с ним сделать, исправить, и встреча в этот момент невозможна. То есть теряется специфичность гештальт-терапии.

Что такое момент «Я—Ты», что такое встреча? Это категория, которую почти невозможно описать словами — разве что поэзией. Стихов я не подготовил, поэтому стихов не будет. Но, если вспомнить свой опыт личной терапии или присутствия на терапевтических группах, это ощущение встречи, скорее всего, вам знакомо. Его трудно выразить, но иногда происходит разговор терапевта с участником группы или двух участников между собой — и вдруг все замирают. Как вчера в нашей группе: люди буквально перестали дышать, телесно прислушивались к происходящему, замирали в хрупкости момента, боялись нарушить то, что происходит. Это значит, что все присутствующие переживают момент «Я—Ты».

В индивидуальной терапии тоже бывает переход к тому, что Стерн называл моментом встречи, моментом настоящего. Бубер называл это отношением «Я—Ты». Стерн говорил, что этот момент ощущают оба участника диалога, оба участника диады. Они могут не понимать его когнитивно, но имплицитно чувствуют: сейчас происходит что-то важное, мы к чему-то приближаемся. Возникает напряжение, особая хрупкость, и это переживание разделяется обоими.

Однако те, кто много работает, знают: моменты встречи с клиентами случаются не так часто, даже в длительной терапии, которая продолжается несколько лет. И это не страшно. Бубер различал собственно встречу — обычно короткий момент, длящийся иногда лишь несколько секунд и затем уходящий, — и установку на отношения «Я—Ты». Вот эта установка гораздо важнее.

Стерн ввёл сферу встречи и отношений в число базовых человеческих мотивов. Он говорил об интерсубъективности как о фундаментальном человеческом свойстве. В какой-то момент теория привязанности Джона Боулби стала почти всеми психотерапевтами разделяться как теория мотивационной системы: человеку с детства свойственно стремление устанавливать отношения привязанности, а нарушения привязанности затем можно пытаться восстанавливать в терапии. Стерн поставил интерсубъективность рядом с привязанностью как самостоятельную мотивационную систему.

Он выделял два мотива интерсубъективности. Первый — стремление считывать интенции и чувства другого. Нам может казаться, что это чисто гештальтистский технический приём, но для нас как для социальных существ очень важно улавливать, что чувствует и к чему направлен другой человек. Стерн доказывал это, исследуя диадические отношения матери и младенца. Позднее об этом будут говорить и в связи с зеркальными нейронами.

В группе это особенно хорошо видно. Когда я что-то говорю, мне важно, чтобы вы меня услышали. Вчера был прекрасный момент: участница долго пыталась донести себя до группы, рассказать что-то важное о себе. В итоге она отчаялась и сказала: «Скажите, как вы меня видите. Я пытаюсь до вас достучаться, пытаюсь, чтобы вы меня заметили, а вы меня не видите. Скажите, какая я, как вы меня видите». Это был рискованный шаг.

Точно так же терапевт подстраивается под клиента, а клиент — под терапевта. Они пытаются угадать ощущения, чувства, интенции друг друга. Мать пытается уловить интенции младенца. Эта взаимная сонастройка очень важна. В шутливом сравнении это похоже на собак, которые при встрече обнюхивают друг друга, чтобы понять, какие между ними отношения: дружелюбные ли они, есть ли интерес, кто доминирует, кто боится. Точно так же мы встречаем нового человека и движемся по направлению к встрече.

Бубер определял встречу как взаимное движение навстречу друг другу. Когда клиент и терапевт сидят друг напротив друга, они в некотором смысле так же «принюхиваются» друг к другу, пытаясь понять, что между ними происходит, в какой точке отношений они находятся, куда идут вместе. Для терапевта это важные вопросы. Не клиент должен обязательно задавать их вслух: он скорее имплицитно это проживает. Но для него всё равно важно, чтобы он и терапевт куда-то шли вместе, именно с этим терапевтом. Терапевту же эти вопросы помогают понимать, в какой точке продвижения находится клиент, какая драма разворачивается между ними и где они сейчас находятся.

Второй мотив интерсубъективности, по Стерну, — поддержание собственной идентичности через отражение в глазах другого. Мне важно, чтобы другой каким-то образом отражал, какой я есть. Это глубоко неосознаваемый импульс. Проводились исследования, показывающие, что у детей от шести до двенадцати лет в большом количестве появляются диалоги с внутренним собеседником. Позднее внутренний собеседник остаётся у всех, но именно в этот период он особенно активен. Стерн предполагал, что это тоже своеобразная сверка с внутренним собеседником, помогающая понять, какой я: сильно ли я от себя отклонился или, наоборот, соответствую себе. Чтобы подтверждать и понимать, какой я, мне необходимо отражение другого.

Таким образом, первостепенно важна не только сама встреча, хотя она тоже важна, а установка на отношения «Я—Ты». Наша терапевтическая задача — поддерживать эту установку в сессиях. Практически все техники гештальт-терапии, кроме техник, связанных с внутренней феноменологией, способствуют установке на отношения «Я—Ты», которая затем может привести к встрече.

Есть две большие группы техник: супрессивные и экспрессивные. Супрессивные техники — это те, в которых я фрустрирую клиента в его привычном способе дефлексии, ухода от контакта. Например, клиент много и долго говорит, сообщает массу информации, но я замечаю, что она проходит мимо меня, не затрагивает: я устал, зеваю. Тогда можно сказать: «Помолчи. Остановись». Это то, что Перлз практиковал: фрустрирующие вмешательства, прерывание рассуждений, интеллектуализации. Он мог экстравагантно называть подобные способы ухода от контакта разными видами «дерьма».

Смысл в том, чтобы попросить клиента появиться передо мной и рассказать мне о себе: что он хочет сообщить именно мне. Или, если это группа, обратиться лично к кому-то другому. Когда я начинаю говорить кому-то, напряжение контакта усиливается. Часто я отворачиваюсь и обращаюсь к тому, с кем напряжение меньше. Тогда задача терапевта — развернуть контакт обратно. Это не означает, что встреча обязательно случится, но без таких вмешательств к точке встречи подойти труднее.

Экспрессивные техники, наоборот, поддерживают клиента в том, чтобы он выражал себя. Например, мы просим его с помощью амплификации сообщить что-то личное о себе. Или задаём вопрос: «Что ты сейчас чувствуешь?» Это тоже экспрессивная техника, потому что, услышав такой вопрос, человек должен немного отойти от рассуждений и обратиться к своему присутствию, понять, где он сейчас находится.

Я в последнее время довольно редко задаю вопрос «Что ты сейчас чувствуешь?», хотя он считается одним из базовых терапевтических вопросов. Обычно я задаю его с двумя целями. Иногда момент, связанный с разделённостью, может быть разрушен интерпретацией. Это очень интересная для меня тема. Появившаяся в момент разделённости интерпретация или интервенция иногда способна углубить и расширить взаимодействие клиента и терапевта, вывести его на совсем новый уровень. А иногда, наоборот, может его убить. Никто заранее не знает. Но это не страшно: любая такая ошибка не является критической или разрушительной.

Если вы не делаете чего-то совсем грубого, момент встречи потом появится вновь. У вас будет другой шанс с клиентом, разделённое пространство восстановится. Но важно это замечать.

Второй тип ошибки — терапевт понимает, что они с клиентом попали в момент настоящего, что здесь происходит встреча, но тревожится и прячется за каким-то техническим действием. Это довольно распространённая вещь. Появляется напряжение, и терапевт думает: «Что ты сейчас чувствуешь? Скажи мне». Напряжение сразу уходит. Или вы предлагаете клиенту какой-то эксперимент, хотя между вами уже случилось самое главное, что могло случиться. В такой момент главное — не торопиться. Дальше всё будет развиваться само.

Третья ошибка: терапевт проникается происходящим, попадает в момент настоящего, но не может найти какую-то аутентичную реакцию. Что я имею в виду? Аутентичность присутствия — тоже важная черта гештальт-подхода. Мы много об этом говорим, но мало кто до конца понимает, что это такое. Это сложно уловить: как откликнуться так, чтобы откликнулся именно я? Как что-то сделать, сказать, дотронуться или пошутить так, чтобы это было моё? Не спрятаться за формальностью, а быть достаточно открытым.

Чтобы не совершать ни первую, ни вторую, ни третью ошибку, Дэниэл Стерн вводит важное понятие. Если принять его для себя и разрешить себе это, оно даёт некоторую свободу. Он говорит, что истинная встреча может произойти только благодаря небрежности. Что имеется в виду? Я могу сделать что-то неаккуратно, внезапно, непривычно и для себя, и для клиента. Тогда в контакте возможна новизна, и может произойти встреча.

Мне кажется, что со временем, когда интенсив переваливает за середину, в паре клиент — терапевт появляется так называемый ритуал отношений. И это очень хорошо. Я знаю, что с некоторыми клиентами начинаю встречу примерно одинаково: рассказываю какую-то шутку, смеюсь. Может быть, это и не очень смешно, но стало особенностью наших отношений. Такое бывает не только в отношениях клиента и терапевта, но и везде. У пары влюблённых тоже возникают свои ритуалы: например, за завтраком или в том, как они приветствуют друг друга.

Если вернуться к техникам и границам, становится понятно, почему они важны. Границы, сеттинг и наше профессиональное следование техническим аспектам формируют безопасную и ясную среду. Но для психотерапии этого мало. Для гештальт-терапии это плацдарм, без которого невозможно двигаться дальше. Но когда эта основа сформирована, возможна некоторая небрежность со стороны терапевта — и тогда случается встреча.

Дэниэл Стерн приводит пример аналитика. В психоанализе структура сеттинга очень ясная: клиент лежит на кушетке, терапевт сидит за его спиной, клиент его не видит и свободно ассоциирует. И вот клиент лежит на кушетке и свободно говорит: почему всё так устроено, почему я должен так лежать, почему я вас не вижу? В порыве он поворачивается и встречается глазами с терапевтом. Терапевт говорит: «Привет». Несколько секунд они молчат, потом клиент снова ложится, и анализ продолжается.

Но в этот момент между ними случилось то, что называется встречей. После этого их отношения сильно изменились, перешли на другой уровень. Очень часто клиенты — я тоже проводил такие исследования — описывают подобные случайные моменты встречи как важные для терапии. Не то, что терапевт придумал какую-то интервенцию или сказал нечто особенно ценное, а то, что просто случилось. Это запоминается, хотя потом к этому могут никогда не возвращаться. В исследовании Стерна клиент как раз описывал этот момент как очень важный.

Терапевт мог сделать технически правильный ход и спросить: «Что вы сейчас чувствуете, когда смотрите на меня?» Но это уничтожило бы то, что появилось между ними. Поэтому я предлагаю вам в оставшиеся дни интенсива быть небрежными. Ещё раз: если вы установили хороший сеттинг, если понимаете, почему он важен, тогда это возможно. Если клиент приходит в одно время, а вас нет и он ждёт; если на следующий день всё опять происходит хаотично, без ясности, — никакая небрежность невозможна.

Но если вы, например, опоздали к клиенту из-за пробки, он ждал вас пять минут и разозлился, то в этот момент может случиться новизна: раньше такого между вами не было. Вы можете встретиться с ним в этом переживании, если будете готовы услышать, что он говорит. И тогда у вас будет счастье ярких отношений. Но если нет ясности и структуры, небрежность невозможна. Поэтому мы долго, качественно и аккуратно формируем сеттинг, технично работаем с помощью разных техник. А потом вдруг в какой-то момент позволяем себе что-то сделать, отойти от структуры — и тогда в гештальт-терапии случается волшебное: то, чего вы сами от себя не ожидали.

Даже если вы как гештальт-терапевт упустили момент встречи и он прошёл, например не нашли аутентичного отклика, чувствовали, что что-то происходит, но у вас ничего не родилось, вы не решились или не рискнули, — ничего страшного. Здесь риск всегда нужен. Есть понятие возвращённого момента встречи. Допустим, встреча не случилась тогда. Вы можете потом сказать клиенту: «Помнишь, тогда было так-то и так-то? Я вот это почувствовал».

Пример из моей практики. У меня была клиентка, которая через два дня выходила замуж. Мы работали со всеми хлопотами вокруг этого прекрасного события. Свадьба у них была маленькая: друзья, дети, родители даже не приезжали. А для неё было очень важно присутствие отца. Мы говорили о том, что он как будто передаёт её другому, главному мужчине в её жизни. Для неё было важно, что этого не случится.

Когда она уходила, я провожал её до дверей, и возник момент настоящего. Я чувствовал очень интересную интенцию, прямо движение: мне хотелось как-то её обнять, что-то сказать напоследок. Но я решил, что обниматься с клиентами для меня неаутентично, и не рискнул, хотя такая интенция была. Когда она ушла, я сожалел об этом и думал: «Что же так?»

На следующей сессии я сказал ей, что тогда почувствовал, что мне хотелось ей что-то сказать, что для меня это был важный контакт. Она ответила: «Я тоже так чувствовала. Мне прямо этого не хватило. И сейчас, когда ты говоришь, я понимаю: если бы тогда это случилось, было бы лучше». И в тот момент, когда мы начали об этом говорить, появился новый, возвращённый момент настоящего. Конечно, тот первый момент уже был упущен, но мы всё равно смогли в этом поприсутствовать. Мы даже обнялись, хотя это уже было не то. Но в этом и состоит работа психотерапевта: замечать возможности и, если вы не позволили себе быть свободным и спонтанным тогда, возвращаться к ним потом.