Когда я говорю о психотике, я имею в виду прежде всего переживание. У психотического переживания есть особое качество. Но и пограничные переживания тоже отличаются. Поскольку мы говорим именно о переживаниях, об опыте, а не о симптомах или поведении, я думаю, что психотерапевт вполне может быть человеком, который знает психотический опыт. Психотики — это не какие-то дурные люди, которым не место в обществе. Это просто другой род переживания. Очень трудный, очень тяжелый опыт. Я знаю несколько таких случаев и могу сказать о них разное.
Во-первых, когда терапевт сам проходит терапию, и хорошую терапию, это в будущем его защищает от тяжелых переживаний. Тем не менее может случиться так, что психотерапевт по своим собственным причинам входит в психотический момент, сталкивается с собственным психотическим переживанием. И если это действительно психотический момент, он не способен проводить терапию, хотя может верить, что способен. Но не может, потому что его восприятие становится кон-флюэнтным, слитым, и он уже не в состоянии видеть другого. Это может быть короткий момент. У меня есть друзья-психотерапевты, которые проходили через психотические проблемы. Они принимали медикаменты, и это был короткий эпизод.
И я хочу сказать, что чем больше сам терапевт получил психотерапии, тем больше психотическое переживание может стать эволюционным переживанием. Что я имею в виду под эволюционным? Это нечто, что развивается, нечто, что должно было произойти, и хорошо, что оно произошло, потому что это помогает человеку что-то преодолеть. Это как прикоснуться к самому дну страдания.
Мы говорим о ситуации, в которой есть клиент, пришедший на терапию. У него есть интенсия, направленность. Эта интенсия состоит в том, чтобы преодолеть некоторые паттерны отношений. Но клиент приходит в терапию и с намерением воспроизвести свое безумие. А терапевт находится там и включается в это. Я имею в виду, что поле, которое они создают, позволяет некоторой фигуре проявиться. Например, пограничный клиент, о котором я уже говорила, создает фигуру терапевта, который не ответил на телефонный звонок. Это очень определенная, реальная вещь, созданная терапевтом и клиентом вместе. Но интенсии у них различны. Клиент имеет интенсию повторить историю, а терапевт имеет интенсию создать новую историю, дать ту поддержку, которой не хватает. Так я это вижу.
Я не думаю, что терапевт имеет интенсию воспроизвести безумие клиента. Но сама терапевтическая ситуация такова, что существует необходимость в том, чтобы ситуация была перестроена, иначе терапия не будет происходить. Терапевт соучаствует в создании этого безумия, но это необходимость ситуации, а не намерение терапевта.
Иногда спрашивают о специальных методах, где психотерапевт намеренно вводит клиента в безумную ситуацию. Такое можно встретить в некоторых телесных методах, когда человек становится как маленький ребенок, без слов, в некоторых шаманских техниках, в некоторых очень больших группах, где можно разрушить привычную организацию опыта, в очень интенсивных эмоциональных ситуациях, когда люди теряют свое Ego, а потом происходит какой-то сильный акт. Люди считают, что такие процессы очень эффективны, что это дает новый экспрессивный опыт. И в этом контексте под такие представления часто попадает и гештальт. Мы действительно можем встретить подобные вещи в области гештальта. Иногда терапевт не понимает, что он делает. Иногда он во что-то верит, иногда сам находится в безумии, и случайно сталкивается с процессом, который потом оценивается как эффективный. Но я думаю, что это очень опасная вещь.
Я думаю, что гештальтерапия должна расти. С 80-х годов развивается интерес к психотическим переживаниям, и с тех пор нам уже не позволительно делать такого рода эксперименты. Я понимаю, что во времена Фрица Перлза и потом у тех, кто продолжал следовать калифорнийскому стилю гештальтерапии, подобные эксперименты и упражнения действительно делались. Это происходило до 80-х годов. Но с тех пор мы считаем этически некорректным делать такие эксперименты без диагностики, без понимания того, что у людей может быть совершенно иной опыт.
Я лучше объясню, что имею в виду. Такого рода упражнения, когда вы выбрасываете наружу свои чувства, свои страхи, возможны и могут быть хорошими только в том случае, если вы являетесь невротической личностью. Но если у вас бывают переживания психотического толка, то есть если сама основа безопасности воспринимается как разрушающаяся или как такая, которая может разрушиться, тогда, когда человека подталкивают к отреагированию, к выбрасыванию эмоций наружу, у него нет основы безопасности. И тогда мы провоцируем психотические переживания, потому что человек не чувствует безопасности фона. Поэтому я была бы очень аккуратна в использовании такого рода экспериментов, особенно в наше время, когда основы личности очень сильно отличаются. Наше общество гораздо больше, чем раньше, страдает от психозов, пограничных нарушений, панических атак, посттравматических нарушений. Эти состояния, кажется, встречаются все чаще.
И у этого есть социальная причина. Это тоже одна из причин, почему не стоит делать такие вещи. Наша культура развивается. Когда гештальтерапия только возникла, была потребность преодолеть авторитарную модель, была потребность стать автономным. Поэтому все, что относилось к переживанию, считалось хорошим. Все, что помогало дифференцироваться, становиться взрослым, считалось хорошим. Это и было тем, что называли нарциссическим обществом, обществом периода примерно с 50-х до 70-х годов.
Потом этот тип личности, нарциссическая личность, вырастил новое поколение. Это были дети состоявшихся профессионалов, бизнесменов, удовлетворенных своей жизнью людей, тех, кто составлял основу нарциссического общества. Но их дети выросли с идеей, что они не имеют права совершать ошибки. Дети богов не могут ошибаться. И это новое поколение, выросшее в 70-е, 80-е, 90-е годы, сформировало то, что можно назвать пограничным обществом. В этом опыте больше слабости, потому что они не могли ошибаться. Им приходилось расти с идеей, что они должны быть божественными детьми, но при этом с очень слабым основанием.
А теперь мы имеем дело уже с третьим поколением, с тем, что Бауман называет liquid society, размытым обществом. Совсем недавно он написал книгу о liquid society, где анализирует, что происходит с современной молодежью. И обобщенный опыт сегодняшнего дня действительно кажется размытым. Есть чувства, есть эмоции, но у них нет контейнера, нет того, где это может удерживаться. Даже тела детей как будто не содержат этого. Они двигаются, перекатываются, как будто в них нет устойчивой формы. Я не знаю, как здесь, но в Европе в первых классах начальной школы есть группы детей, которые не могут усидеть на месте. Учителям сейчас очень тяжело. Они говорят, а дети их не слушают. У детей большие тела, они постоянно двигаются. И то же самое касается эмоций.
В этом смысле общество становится еще более слабым. Нет основания. Нет чувства, что наши ощущения и эмоции содержатся Self, что они собраны в теле. Поэтому мне кажется, что люди и так уже постоянно делают именно такие упражнения: все наружу, наружу, наружу, ничего не удерживается. И они могут даже взять пистолет и выстрелить, особенно в Соединенных Штатах, где оружие можно купить почти где угодно. Эмоция очень быстро выходит наружу.
Поэтому сегодня нам нужно противоположное таким упражнениям. Нам нужно удерживание, containment, удерживание хаоса. Нам нужно учиться удерживать тревогу наших клиентов, быть рядом, быть хорошим контейнером для того хаоса, который они переживают.
Когда мы говорим об intentionality, это не совсем импульс и не просто толчок. Это скорее направленность. В феноменологии мы говорим, что любое действие имеет intentionality, имеет интенсию. Поэтому это ближе к понятию направления. И намерение терапевта сегодня отличается от того, каким оно было раньше.
В 50-е, 60-е, 70-е годы, когда гештальтерапия была известна своим деконструктивизмом, задачей терапевта было разрушать, прерывать, бросать вызов, чтобы вызвать то, что называлось подлинным Self. Идея была такой: если я скажу тебе «ты сукин сын», то проявится твое настоящее ядро, твой настоящий страх, то, что действительно есть в твоем опыте. То есть идея состояла в том, чтобы деконструировать социальные структуры. Например, кто-то говорит: «Как поживаешь?» — а терапевт отвечает: «Да пошел ты». Смысл в том, что социальные формы для нас не важны, я хочу встретиться с реальным тобой.
Сегодня все совершенно иначе. Сейчас ситуация уже и так вся разрушена, потому что люди не знают, кто они и кто такой другой. Поэтому нам нужно делать противоположное. Нам нужно создавать ground, создавать фон и основу. Например, терапевт может сказать: «Дыши и посмотри вокруг. Что ты видишь?» То есть нужно создавать фон, а слово ground здесь означает и фон, и основание. Нам нужно строить contact boundaries, границы контакта. Это значит — кто ты, кто я. И через дыхание поддерживать саморегуляцию этих границ. Если я вижу тебя, дышу и чувствую себя, тогда, возможно, мы можем встретиться на границе контакта.
Нам нужна окружающая среда, которая одновременно содержит и освобождает. Это не столько относится к вербальному общению, сколько к тому, как вы присутствуете, как вы есть в этом пространстве. Это создается имплицитным знанием. Вы сообщаете собой, тем, каким образом вы присутствуете. Когда чувства человека открыты, вы можете их видеть, и они могут быть приняты такими, какие они есть.
И вторая вещь — это мобилизация Self. Это поддержка человека в том, чтобы он мог выдерживать и поддерживать возбуждение своего Self. Например, если это происходит в психиатрической клинике, вы видите, что люди, которые чувствуют себя принятыми, начинают что-то делать. Они начинают мобилизоваться. Тогда очень важно поддерживать это, вместо того чтобы все делать за них, готовить для них или развлекать их. Нужно давать поддержку этому возбуждению Self. Я сейчас просто вкратце даю вам эти четыре фазы.
Третья фаза — это ритм между временем и пространством. Когда человек чувствует себя поддержанным в мобилизации Self, тогда он чувствует, что может свободно координировать себя во времени и пространстве. Самый типичный пример — это то, как люди танцуют. В психиатрических структурах танцы включаются как одна из реабилитационных деятельностей. Много лет назад там пели. Это было привнесено в психиатрические движения, то, что мы называем реабилитацией, психиатрической реабилитацией.
Так что танцы — это один из хороших способов найти координацию между временем и пространством. Что я могу делать со своим телом? Это очень важно, потому что это относится к тому, как я обращаюсь с реальностью. То, как я чувствую свое тело, движение, ощущение, связано с тем, могу ли я осуществлять эти движения. Движение длится несколько секунд, и эта координация действительно становится чем-то очень красивым.
Младенец тоже этому обучается. Когда ребенок плачет, зовет маму, новорожденный чувствует что-то у себя в животе и тоже зовет маму, а мама приходит в определенное время. Есть мамы, которые приходят очень быстро, некоторые позже. Это музыка, которую ребенок осваивает, которую он узнает в отношениях с матерью. Есть голод, а затем мама. Так что там есть музыка, есть ритм во времени и в пространстве. Это одна из основных безопасностей в человеческом переживании. И психотики многое должны узнать про это, потому что на эту безопасность они могут опираться.
Четвертая фаза — это идентификация их потребностей, их нужд. Наконец человек может узнать, чего он хочет. Например: сегодня я хочу яйцо. Я могу его сварить. Я могу его купить, а потом сварить. Так что идентификация потребностей — это первый шаг, откуда начинается структурирование Self. И все это происходит в контакте с терапевтом. Это относится и к группам психотиков, но может использоваться и в индивидуальной психотерапии.
Если вы видите, что у вашего клиента переживания психотического рода, это может помочь вам двигаться в создании поддерживающего фона. Например, если клиент во время вашей встречи говорит вам, что видит глаза, и они смотрят на него, — это фигура. Но нет смысла работать с этой фигурой. Вопрос в том, что это за фон. Первое, что вы должны сделать, — дать ему возможность почувствовать, что он принят. Принять, приветствовать этот опыт.
Второе — поддержать мобилизацию. Например, если человек спрашивает вас, что вы вчера делали, и вы чувствуете, что это мобилизация его энергии по направлению к вам, если вы чувствуете, что это искреннее движение от него к вам, тогда вы поддерживаете это. Потому что это проявление его спонтанного Self. Это спонтанная мобилизация, обращенная к вам. И это противоположно тому состоянию, когда он видит глаза, которые со всех сторон на него смотрят.
Потом, когда вы увидите признаки того, что человек начинает координировать себя в пространстве и времени, вы почувствуете, что он меньше озабочен тревогой от тех глаз, которые на него смотрят, и в большей степени сосредоточен на активности Self. Он движется по направлению к вам, потом останавливается, потом снова передвигается, ждет вашего ответа. И получается танец, который он начинает. Здесь мы снова встречаемся с мобилизацией Self. Это и есть та основа, тот фон, который противоположен переживанию глаз, которые смотрят и преследуют.
И в конце человек может сказать вам, кто он. Например: я такой человек, который любит фотографировать. Это очень хорошее переопределение того, что раньше было представлено глазами. Это то, о чем Фриц Перлз говорил про глаза: когда вам кажется, что все смотрят на вас, это потому, что вы не используете свои собственные глаза. Так что посмотри. И в конце мы подходим к той же самой цели, но уже создали фон, основу для переживания безопасности.
Хорошо. Вы достаточно... Владимиров, вам уже, кажется, все это наскучило.
