Сегодняшнюю лекцию мне хочется прочесть в виде такой ретролекции: вспомнить вещи, которые появились в поздний период творчества Фрица Перлса, но первыми пришли на постсоветское пространство, когда после открытия железного занавеса гештальтерапия и другие западные направления психотерапии начали проникать в Советский Союз. Тогда, в середине 80-х, появилась небольшая книжечка, которую составил гештальтист Михаил Папуш из тематики по гуманистической психотерапии. У опытных гештальтистов она наверняка есть. Там часть страниц посвящена гештальтерапии, и помимо описания общих принципов гештальтподхода в ней была, пожалуй, единственная теория, которая тогда была достаточно популярна: теория развития невроза по Фрицу Перлсу. По сути, это было единственное теоретическое построение, которое в тогдашнем гештальтистском поле существовало как «теория» в привычном смысле.
Надо сказать, что сейчас эта теория несколько подзабыта. Мы несколько раз проводили для участников завершающую вторую ступень, такую трёхдневку с обзором основных теоретических принципов гештальтерапии, и обнаружили, что, например, теория развития невроза по Фрицу Перлсу для многих оказалась вообще неизвестной. Люди знали разные умные вещи, но как развивается невроз по Перлсу — не знали. Поэтому сегодня имеет смысл об этом поговорить. Тем более что это не просто теория развития невроза: в определённой мере она отслеживает динамику феноменов, которые происходят в рамках терапевтических отношений. И ещё она важна для меня как теория развития самой гештальтерапии.
Говорят, что любое психотерапевтическое направление отличается от психотехнологий или психологических шоу тем, что кроме определённой философии обязательно имеет теорию развития. Теория развития есть у Фрейда и у психоанализа, есть в экзистенциальной терапии, и она есть в гештальтподходе. При этом чаще всего под «теорией гештальтерапии» мы понимаем теорию ментального метаболизма, созданную Фрицем Перлсом и хорошо вам известную. А вот теория развития невроза, теория уровней невроза, относится скорее не к ментальному развитию — не к тому, как человек развивается относительно потребностей, формирования ментальной агрессии и так далее, — а к развитию личности в процессе того, как человек входит в психотерапию и становится пациентом или клиентом психотерапевта. На интенсиве эта теория особенно хорошо видна, поэтому на ней стоит остановиться.
С точки зрения Фрица Перлса существует пять основных уровней развития невроза. Или, если рассматривать это как теорию развития, — пять уровней взросления человека в процессе прохождения психотерапии. Первый уровень — уровень клише или игр. Второй — фобический уровень. Третий — уровень тупика. Четвёртый — уровень внутреннего взрыва, или имплозии. Пятый — уровень внешнего взрыва, или эксплозии. Сейчас вернёмся к началу и рассмотрим эти уровни по порядку. Феномены, которые встречаются на этих уровнях, многим из вас будут знакомы, и на этом интенсиве они тоже хорошо видны.
Первый уровень — это уровень социальных ролей, клише или игр. Он возникает потому, что человек оказывается в состоянии достаточно сильного нарушения гомеостаза. Вы помните, что принцип гомеостаза — один из основных принципов гештальтерапии. Самоорганизующейся системой является поле «организм — окружающая среда»: организм что-то выделяет в среду, то, что ему не нужно, что-то отдаёт как лишнее, а что-то из среды получает. Этот баланс позволяет иметь достаточный уровень жизненной энергии, чтобы осуществлять разные формы приспособления.
Но счастливый период принципа удовольствия у человека довольно быстро заканчивается. Мы воспитываемся далеко не в райских семейных и социальных условиях, и уровень жизненной энергии, который нам от рождения присущ, начинает сильно подавляться системами запретов, интроектов, правилами, законами, установлениями, стереотипами. По сути, окружающая среда совершает над нами выраженный акт насилия. А потом, когда мы немного приходим в себя, мы воспроизводим то же насилие, объектом которого были раньше. Я всегда говорю: самый страшный насильник — это не маньяк или педофил, который сидит в кустах, про которого пишут заметки. Самый главный насильник сидит внутри каждого из нас. Так изнасиловать себя, как каждый из нас делает это в процессе постоянной жизни, не сможет никто. Чтобы подвергать себя хроническому насилию, нужно иметь огромный запас выносливости, притерпевания и ещё чего-то — чтобы снизить свою жизненную энергию практически до нуля.
Сначала нам навязывают нормы, правила, стереотипы, которые не способствуют развитию жизненной энергии. Потом подавляют чувства. Потом подавляют желания. И единственное, что остаётся в арсенале, — действовать. Но действовать скорее по принципу выживания, по принципу «стимул — реакция». Запускается стимул, в ответ совершается действие. Между стимулом и реакцией, как правило, ничего не существует. Плюс окружающая среда делает всё, чтобы коммуникативное пространство — пространство общения, где возможно разделение переживаний, — стало скудным. В итоге, чтобы выжить, человеку остаётся организовать фигуры выживания в виде стереотипов, которые мы начинаем «играть», как говорил Эрик Берн.
Только под игрой обычно понимается что-то счастливое и радостное, как дети играют. А эти игры, клише, стереотипы насыщены другой эмоциональной гаммой: скорбной, тягостной, монотонной, муторной. Они вызывают печаль, грусть, подавленность, иногда сильное отвращение. В этих играх реализуется так называемая ложная Self — наш фасад, который мы предъявляем миру. С этим фасадом каждый из вас встречался в разных группах — клиентских, терапевтических, супервизорских — и на этом интенсиве тоже. Я эти дни в основном ходил по клиентским группам, и чаще всего встречался именно с уровнем клише, уровнем игры.
Игры захватывают, потому что это способ выживания. Они связаны с отчаянной манипуляцией окружающей средой. И здесь важно уточнить: в гештальтерапии мы не относимся к слову «манипуляция» как к чему-то постыдному, злонамеренному, такому, что надо искоренить. В гештальтподходе к манипуляции скорее относятся с большим сожалением, потому что манипуляция — не от зловредности и не от изощрённости. Манипуляция — это практически единственный способ, который в данной конкретной ситуации у человека есть.
Дальше можно увидеть, что мы играем не только чтобы выжить. В любом клише есть ещё и большой бонус. Например, игра «кариатида»: как будто я служу много тысяч лет, как эти кариатиды, которые стоят и держат небесный свод. Люди ходят толпами туристов, глазеют на этих «барышень». Древние греки умерли, а они стоят, живут и являются предметом эстетического наслаждения. В мужском варианте это «атлант»: он всё контролирует, всё держит, небесный свод, исполнен божественного величия по поводу того, что он этим занимается, и вот в такую игру играет. Размер у каждого разный, поэтому есть и другие игры.
Например, прекрасная игра в Дюймовочку: какая-нибудь достаточно крупная, пышнотелая барышня вдруг в каких-то ситуациях превращается в маленькую Дюймовочку. И этим «поделичием», соблазняя, пытается из невыносимости и безысходности как-то организовать свою судьбу женщины с несчастной судьбой. Или игра «божественного сорта», когда барышня изо всех сил старается быть правильной, принятой обществом. Общество её, конечно, не понимает, но она, будучи правильной, пытается заработать нимб святости. Бонус понятен: потом иконы с неё писать будут, косточки разберут на частички, в мощевики положат, будут кланяться и почитать. Жизнь будет несчастная, зато прославлена во многих поколениях. Житие напишут, может быть, святой Варвары или Надежды, и слава пронесётся по всем местам.
Ещё одно прекрасное клише — игра в жертву. Неважно чего и кого: сам стереотип жертвенного сорта рождает характерное, как говорят психологи, виктимное поведение. В этой игре всегда есть пара, потому что жертвы без насильника не бывает. Если я проявляю признаки виктимного поведения, ко мне будет приближаться и со мной будет взаимодействовать только насилие. Многие женщины по этому поводу мучаются: «У меня уже третьи отношения, а мужчина всё время то побивает, то оскорбляет, то ещё что-то делает. Я такая несчастная». А посмотришь — и первое чувство: с такой барышней можно сделать всё что угодно. А если с ней можно сделать всё что угодно, у мужчины сначала возникает чувство бессилия. А мужчины, вы знаете, как реагируют на бессилие: яростью. Дальше он разъяряется, проявляет брутальное поведение, потом успокаивается, возникает вина, примирение, и дальше этот круг созависимого поведения воспроизводится днями, месяцами, годами. Бонус в жертвенном поведении тоже достаточно велик.
В такое клише можно играть не только в паре «жертва — насильник», но и организуя себе в пару человека с химической зависимостью, например с алкоголизмом, и становясь созависимым. Я считаю, что созависимость в десять раз хуже, чем зависимость. Про зависимость говорят: надо лечить, организовывать реабилитационные центры — это правильно, с ней надо справляться. Но алкоголик хотя бы «привык» к алкоголю, у него одна зависимость. А созависимый человек чем «прекрасен»? Он организует зависимость вообще с чем угодно — вот в чём ужас созависимости. Поэтому родственники, в семьях которых есть алкоголики, на мой взгляд, гораздо более больные и нуждаются в психотерапевтической помощи даже больше, чем сам алкоголик. Другое дело, что они это в голову не берут и за психологической помощью обращаются редко.
Можно продолжать и описывать феноменологию этапа клише. Если вы вспомните процессы, которые происходят у вас в группах, вы легко обнаружите разные варианты игр и социальных ролей. На это уходит большая часть жизни человека, и, как говорил Перлс, всё это обеспечивает очень низкий уровень энергии.
Следующий этап — фобический, этап очень сильного страха, иногда почти ужаса, когда я начинаю обнаруживать своё ложное Self. Почему возникает страх? Потому что игра — это затяжное действие, оно длится годами. И когда я понимаю, что заигрался, я обнаруживаю, что то, чем занимаюсь, не имеет отношения к моему истинному, подлинному «я». А как быть подлинным — я не знаю. И меня охватывает сильный страх. Страх может быть самым разным: реальные страхи, рациональные, фантастические. Самые разнообразные страхи, с которыми вы приходите к психотерапевту, — это сигнал организма о том, что дальше так нельзя.
На фобическом этапе человек начинает встречаться со страхами, прорабатывать их и в итоге обнаруживать своё ложное Self. Понятно, что страхи оттягивают энергию либо в прошлое — когда мы боимся родителей, — либо в будущее. На фобическом этапе мы тоже проводим много времени. Иногда на нём можно задержаться надолго, сформировать устойчивые обсессии, то есть навязчивые страхи, или компульсии, и жить в таком навязчивом страхе длительное время.
Страх, кстати, даёт уникальный бонус: возможность не взрослеть. Все этапы, которые я описываю, с одной стороны — этапы взросления, а если на них задерживаться, то появляется прекрасный бонус безответственности. Если я сильно боюсь, на меня будут обращать внимание, ко мне будут относиться как к не очень полноценному человеку, меня будут жалеть, считать больным. А как больному человеку повзрослеть? Ему бы выздороветь, а повзрослеть — это уже если получится.
Дальше есть точка, в которой, с точки зрения теории парадоксальных изменений, могут начаться перемены. Это то «дно», тот тупик, до которого я дохожу и понимаю, что дальше не хочу. Здесь человека охватывают безысходность, безвыходность, безнадежность. Его штырит, колбасит, крутит, вертит в разные стороны, и выбьет его достаточно. Жалко, конечно. Но не пережив фазу или уровень тупика, невозможно двинуться дальше.
Следующая фаза — уровень внутреннего взрыва. От тупика и безысходности внутри происходит внутренний взрыв, когда я обнаруживаю некоторый глубинный психологический конфликт, который во мне существует. И я начинаю сражаться с интроектами, с системами установок, с образами мам, пап, мужей, насильников, божеств и так далее, которые я себе создал и которые являются частью моего ложного Self. Возникает борьба двух очень сильных противоположностей. Это серьезный внутренний конфликт, на разрешение которого может уйти много сил и энергии.
Важно понимать, что внутренний взрыв — это не просто разрушение. Это попытка перестройки или, как говорит Гордон Миллер, деконструкции. Когда я ничего специально не привлекаю извне и ничего специально не меняю, а пытаюсь на базе тех «камней», из которых было создано мое ложное Self, создать и мое истинное Self. Для этого нужно выстроить не ту конструкцию, а другую — более удовлетворяющую моим чувствам, потребностям и желаниям. На разрешение этого внутреннего конфликта уходит много сил, и только пережив фазу внутреннего взрыва или имплозии, я могу выйти к следующей, последней фазе.
Последняя фаза — фаза внешнего взрыва. Она ведет человека к зрелости и избавляет от инфантильности. Как говорил Фред Сперлс, внешний взрыв может существовать в нескольких формах. Первая — истинная скорбь или истинное горе, связанное с переживанием сильной боли. Боль — это не только сигнал о пределе выносимости. Боль — это сигнал о переживаемой мною ценности. Если у меня болит душа, она возвращает меня к той ценности, которой я не придавал значения, которую забыл или не считал важной, но на самом деле она существует. К ценности без боли подобраться невозможно. Поэтому процесс создания системы ценностей, что хорошо известно по подростковому периоду, всегда достаточно болезненный.
Пережив истинное горе или истинную скорбь, можно обнаружить не систему ценностей, которые мне кто-то навязал и которым я покорно служил многие десятилетия, а те ценности, которые правда мои. И когда я обнаруживаю эти ценности и говорю, что это мои ценности, это многое «взрывает» в окружающей среде. Благодаря моим ценностям окружающая среда начинает меняться, или я нахожу себе другую экологическую нишу, в которой мои ценности более приемлемы или более достойны.
Еще одна форма внешнего взрыва — ситуация разблокированности сексуальных влечений, то есть получение оргазма в той полной мере, в которой это возможно. Следующая форма внешнего взрыва — гнев. Не злость, за которой стоит масса самых разнообразных переживаний, а гнев как продуктивная агрессия, как дентальная агрессия. Например, такой гнев позволяет мужчине стать мужчиной: начать плыть против течения, не находиться в услужении кого-то или чего-то. Один из важных для меня принципов мужественности — возможность плыть против течения. Тебя тянет в одну сторону, а я понимаю: мне, как мужчине, в другую. И я буду плыть туда, куда считаю важным.
И, наконец, радость. Радость — тоже одна из форм внешнего взрыва, когда возникает облегчение от того, что я, наконец, нашел свое подлинное «я». Я такой, какой я есть.
Здесь важно сказать, что эти стадии взросления, или, как традиционно их называют, стадии невроза, невозможно избежать. Невозможно из стадии клише, в которой я завяз, сразу организовать себе стадию внешнего взрыва. Нельзя сказать: «Не хочу это проходить, не хочу то проходить, вот сразу возьму, приеду домой и взорвусь». Например: «Приеду после интенсива домой и с этим мужем, с которым мне надоело жить, возьму и разведусь. Назло ему организую взрыв, подложу ему, как террористка, СРК-минy, пусть его там разорвет». Это полная мура, потому что ни к чему хорошему не приводит. Скорее вы из игры в жертву превращаетесь в террористку, шахидку, а толку никакого: одна игра просто сменится другой.
Или: «Поняла я на интенсиве, что детей своих не люблю. Приеду и залюблю их до смерти». Понятно, что одна игра превратится в другую: из какой-нибудь Медеи, в которую вы играете по жизни, вы превратитесь в какую-нибудь другую античную героиню, с соответствующими бонусами. Занятие будет бессмысленное и бестолковое.
Перескочить никакую стадию невозможно, поэтому не пытайтесь. Это длительный и основательный путь. Внешний взрыв может возникать и настичь вас иногда внезапно, но только тогда, когда вы затратили на это достаточно сил и проделали большую работу.
И поскольку время уже завершается, мне хочется пожелать вам удачи в этой работе. Мы, правда, ленивые и работать не любим, но лучше поработать, чтобы обеспечить себе улучшение качества жизни. Удачного дня. Спасибо за внимание.
