Феномены завершения на гештальт-интенсиве

Лекцию мы решили провести с Костей, причём рискнуть и выбрать совершенно новый, во всяком случае для меня, жанр — полную импровизацию. Мы договорились только о теме, а что получится, посмотрим сейчас. Поговорим примерно две трети отведённого времени, а остальное оставим вам для вопросов. Поэтому сосредоточьтесь, пожалуйста, подумайте, что бы вы хотели спросить.

Я не могу совсем в стиле импровизации, поэтому немного подумала о том, как провести эту последнюю лекцию про ассимиляцию опыта. Можно, конечно, поныть о том, как много не сделано, как много ещё предстоит не сделать, как многого мы не достигли, во многом разочаровались, — и плакать, убиваться, биться мимикой и головой об стенку.

Если вспомнить мою любимую ДКМ, можно подумать, что Фазоиды будут выдыхать с глубоким облегчением и говорить: «Боже, как я устала. И все эти люди… Какое счастье: ещё немножко — и они перестанут мельтешить у меня перед глазами, мне не нужно будет больше напрягаться и страдать от этого. Потому что людям всё время что-то нужно». Нарциссы же гордо удалятся, сказав: «Ну, могло быть и лучше». И я сейчас с некоторой растерянностью думаю: с кем работать-то, чьи рыдания поддерживать? На целостность будем работать. Отличное начало, мне кажется: все уже друг друга и себя узнали.

Можно говорить о том, что нам не удалось, а можно заметить и то, что удалось. По факту нам удалось создать две очень важные для психотерапии и интенсива вещи. Во-первых, создать убежище. Интенсив действительно оказался убежищем: можно было отключиться от другого мира, прийти сюда и постепенно создать место, в котором каждому в той или иной степени удалось раскрыться. Кому-то больше, кому-то меньше; кому-то — получить новый опыт, кому-то — повторить старый. Но действительно возникло пространство, в котором мы оказались словно на подводной лодке: есть граница, есть внешний мир и внутренний. Этот внутренний мир сейчас уже существует, и с ним мы будем прощаться в течение дня.

Вторая важная вещь — нам удалось изменить время. Заметьте, как интересно оно изменилось. То, что вы здесь чуть больше двенадцати дней, совершенно не укладывается в голове: ощущение, будто прошла большая жизнь. Вспомнить время, когда вы сюда приехали, — как будто пролетели месяцы. Это эффект нашего присутствия: мы открывались, говорили о себе, погружались в переживания — и время поменялось. Поэтому время условно. Если вы приедете домой и расскажете близким о количестве событий, которые здесь произошли, они, конечно, обалдеют. Будет ощущение, что вы были вне семьи намного дольше, чем этот отрезок времени.

Вот с этими двумя вещами и надо прощаться: с огромным внутренне прожитым временем и с убежищем, которое давало безопасность в эти дни. Очень здорово, что нам удалось какие-то вещи пережить, а что-то, возможно, останется непрожитым и придётся проживать уже вне интенсива. И важно обозначить: то, что вы будете проживать вне интенсива, тоже важно. Не нужно сразу быстро переключаться в обычную жизнь. Дайте себе время, какой-то отрезок, чтобы чувства и осознания просто побыли внутри вас и сделали свою работу.

После интенсива два-три месяца не стоит предпринимать специальных действий, чтобы что-либо изменить. Это важно, чтобы психика могла перестроиться, а решения стали более осознанными. Потому что время и убежище — факторы, которые в обычной жизни труднодостижимы. Жизнь нас подгоняет, нужно куда-то торопиться. А здесь у нас был пионерский лагерь: всё по графику, можно отпустить контроль. Утром встаёшь, знаешь, куда идёшь; может быть, уже не хочешь туда идти, злишься на людей, которые организовали такой график, но всё равно приходишь — и контроль ослабевает. Есть внешние рамки, которые его поддерживают. А сейчас мы вернёмся в жизнь, и придётся опять всё контролировать самим: отношения с близкими, разговоры, для которых уже не будет специально выделенного времени. Придётся обустраиваться по-другому. Поэтому я с большой ценностью отношусь к этим двум вещам на интенсиве и очень интенсив за это люблю.

Важно сказать и о чувствах, которые появляются в конце. У нас довольно мало ритуалов, связанных с завершением. Есть ритуалы похорон: когда кто-то умирает, мы знаем, что нужно делать. А ритуалов завершения чего-либо очень мало, и мы вынуждены создавать их сами. Мы выделяем последний день для завершения: не просто разбегаемся после события, а целый день стараемся заметить, как прощаемся, как отходим, как формируем внутри себя что-то, с чем будем дальше работать. Это очень важное место.

Есть соблазн проскочить завершение, потому что существует риск столкнуться с достаточно тяжёлыми переживаниями и с тем, что мы не умеем с ними обходиться. Не справляться — справляться мы умеем прекрасно: кнопками, обезболиванием, скрытой депрессией на несколько лет. А вот позволять себе переживать — сложно. Один из способов избежать этого — не позволить себе войти в переживание расставания и завершения, а быстро начать что-нибудь другое.

Сейчас у вас наверняка будут встречи с терапевтами. Я рекомендую не поднимать новых тем, даже если вы исчерпали те, которые уже были в процессе терапии. Не начинайте нового, давайте посмотрим на то, что есть сейчас. Окажитесь в той точке, в которой мы есть, не проскочите её, проживите полностью. Это сложно, но вполне достижимо.

Какими переживаниями можно оборвать завершение? Например, хорошо в конце группы на кого-то обидеться, потом стараться с этим человеком не разговаривать, уехать и питаться его образом на протяжении следующего года: вспоминать, разговаривать с ним внутри, возвращаться к тому, что не сказал. Прекрасная консерва для дальнейшего потребления. Но это по факту не завершение: внутри человека продолжается что-то, он всё ещё с кем-то разговаривает.

Можно также завиниться: «Ой-ой-ой, что же я такое сделал?» — а потом грызть себя. Это тоже сомнительное завершение. Или можно обломать его злостью. Злость даёт приближение: с человеком, на которого мы злимся, нужно что-то делать, как-то трансформировать отношения. В конце можно лихо на кого-то разозлиться, но времени, чтобы эту злость развернуть, уже почти не останется. И этим тоже можно завершить — то есть на самом деле не завершить.

За прощанием важно заметить, что на этом столе, где лежит отвратительная колбаса, могут быть и другие продукты. Но их уже необязательно есть: можно просто посмотреть на них издалека. Как в Google Maps: можно приблизить какую-то точку мира, почти зайти в магазин, а потом вести мышкой, крутить колёсико — и всё уменьшается, уменьшается: страна, планета, галактика. И вы смотрите с очень далёкой точки. Отвращение — хорошее переживание, чтобы на что-то посмотреть издалека, но уже не приближаться.

Важные переживания в конце — это грусть, печаль, ощущение того, что что-то закончилось, было мне ценно, но я с этим уже прощаюсь. Я ничего менять уже не буду. Это чувство в нашей культуре не очень поддерживается. У нас культура, в которой, если что-то надо успеть, то сделай, пожалуйста. А если ты просто грустишь о чём-то закончившемся, то будто проживаешь что-то неправильное. Так вот, на интенсиве важно позволить себе эту грусть.

Надо понимать, что эта грусть не связана с чем-то, что разрушается и никогда больше не будет в вашей жизни. Она о том, что сложившееся сложилось уникальным образом и именно этого уникального больше не будет. Будут другие встречи с людьми, но не будет этой комбинации: этого интенсива, прекрасного вчерашнего тумана, пароходов, которые всю ночь будили и мешали спать, людей, которые плакали, и мы смотрели на них и тоже начинали плакать; злых лиц, ожесточённости, от которой хотелось спрятаться или ответить. Этой комбинации больше не повторится. Важно, чтобы было прощание и грусть именно по этому моменту, а не по жизни целиком.

Грусть — это признание уникальности момента, признание того, что мир бесконечно меняется. В ней есть переживание: если этого не будет, это не катастрофа. Но достаточно часто, не желая переживать грусть, мы переживаем горевание. Туда привносится нотка «никогда», и на ней всё сосредотачивается: «Никогда больше». Возникает ощущение обрушения камня. Если никогда больше, то об этом нужно горевать и плакать, и ценность происходящего сильно перегревается по сравнению со всем остальным контекстом жизни. Горевание о том, что этого не будет никогда, сильно отличается от грусти по уходящей уникальности.

В грусти есть ещё прекрасное чувство благодарности за совместность. Люди, которые были рядом со мной, прожили со мной какой-то кусок жизни. Эта совместность уникальна и ценна, и у меня есть благодарность за то, что она произошла. Даже если она произошла не совсем так, как хотелось, всё равно это уникальность.

У меня есть надежда и одновременно сложность, связанные именно с этим интенсивом, потому что он сильно отличается от других. Я думал, чем отличается его завершение, и понял: это Дальний Восток. В группах много женщин, у которых мужчины работают вахтовым способом: уезжают на долгое время, потом приезжают, встречаются, затем снова уезжают. Они приносят деньги, заботятся о семье, но живут как будто две жизни: одну — в семье с женой, другую — в море или на работе.

Мне кажется, для этого региона особенно важно уметь прощаться, потому что за прощанием будут встречи. Тот, с кем я прощаюсь, — близкий мне человек. Я понимаю, что на какое-то время отпускаю его; у меня будут светлые или не очень светлые воспоминания о нём, и я буду как-то переваривать их внутри. Эти переживания, мне кажется, вам знакомы.

Одна клиентка сказала мне: «Я с мужем расстаюсь каждый месяц. Он уезжает на три месяца работать, потом месяц мы живём вместе. Я прощаюсь с ним как с родным, очень близким человеком, а встречаю незнакомого человека, который чем-то напоминает того, с кем я простилась, и снова с ним знакомлюсь». Это две важные полярности: если мы можем проститься с чем-то родным, мы потом можем встретиться с чем-то новым. Если ни с чем не прощаемся, мы живём в бесконечном рутинном мире, где жизнь — не линия с пробелами, а просто бесконечно длящаяся линия, и это ужасно скучно.

Важно действительно что-то завершать, ощущать внутри некоторое опустошение, завершение. А потом с этим человеком можно встретиться. Но это будет уже другой человек, с ним будут другие отношения, и в этих отношениях появится что-то интересное.

В чём-то сложнее отжить, а в чём-то проще. Есть внешние обстоятельства, которые дают границу. Когда живёшь с человеком тридцать восемь лет, отношения за это время неоднократно меняются, но не всегда есть внешние ориентиры, чтобы заново внимательно к нему присмотреться, рассмотреть, узнать, что он уже не такой, как был раньше. Нет этой организующей среды. А мы всё-таки живём в предложенных условиях, в контексте.

Сейчас завершается контекст интенсива, и мы перейдём в другой. Нам придётся обнаруживать эти изменения, потому что, даже если близкие не будут ожидать от нас больших перемен за двенадцать дней, у нас внутри прошло намного больше. Мы можем заметить изменения в себе. Нас встретят по-новому, увидят, что у нас добавилось морщин, седых волос. И мы увидим, что люди рядом с нами тоже как-то изменились.

Но может быть и так: приезжает человек с интенсива, внутренне свободный, а близкие подозрительно смотрят и говорят: «Где же тебя там испортили? Ты такой не был, жестокий, эгоистичный». И человек оказывается в вилке между внутренней свободой и ожиданиями, требованиями близких, которым он небезразличен.

Поэтому важно, чтобы прошло какое-то время. Близких стоит предупредить, что после интенсива случаются разные реакции, которые в обычной жизни за вами могли быть незаметны. Например, вы вдруг начинаете говорить прямо, и для других это может выглядеть агрессивно. Или после очень большого количества контакта здесь вам может понадобиться больше дистанции и уединения.

Может быть, у вас есть не вопросы, а утверждения, наблюдения, замечания, которыми вы хотели бы с нами поделиться?

Можно ли, не прожив Монаду, избавиться от зависимости? Нет, нельзя. Это было бы только внешним изменением. Попадая обратно в среду, где ты вынужден взаимодействовать с другими людьми, ты будешь воспроизводить то, что уже отработано, то, что задумано семьёй и средой. Нельзя убежать от себя. Можно изменить внешние обстоятельства, но от себя не убежишь. Поэтому лечение созависимости отказом от отношений не работает.

Добавлю, у меня в этом месте довольно катастрофическая картинка. По факту мы всегда наедине с собой. Даже вступая в отношения, мы переживаем лишь краткие моменты близости. Если это замечать, получается, что большую часть времени мы находимся в этой пресловутой Монаде. Мы отделены от окружающего мира телом, отделены от него своей психикой. Если встреча случилась — это прекрасно, но большую часть жизни мы проводим в одиночестве.

А зависимость, как мне кажется, — это желание всеми способами не замечать, что я по факту отдельна или отдельный от другого мира. Работа со встречей — отдельная работа: встретиться с человеком вообще довольно сложно. Я надеюсь, нам удалось проделать эту работу. Но по большей части мы довольно одинокие существа, запертые в собственном теле.

Приемлемы ли после завершения интенсива отношения в рамках терапевт—клиент? Нет, контракт будет исчерпан с завершением интенсива. Вы заключали контракт, и он заканчивается по завершении интенсива. Сегодня в двадцать часов роли будут сняты. Мы не будем вам тренерами, клиенты не будут клиентами, терапевты — терапевтами, супервизоры — супервизорами. Но пока всё работает — до двадцати ноль-ноль. Именно в двадцать часов, а не в полночь, как в сказке: карета превращается в тыкву.

Для кого-то Монада может выглядеть как изоляция, но для самого человека это может быть именно Монадой. Здесь полезно различать три вида одиночества. Первое — одиночество как ощущение брошенности: от меня ушёл значимый близкий, я остался один или одна и переживаю тоску, невозможность оказаться с ним рядом. Это мучительное одиночество.

Второе — одиночество как изоляция. Это когда я не могу выйти к людям, встречаться с ними, вступать в отношения и вынужден находиться только с собой. В этом смысле я изолирован от другого мира.

И есть одиночество как опыт уединённости — целительный опыт. Я могу быть один или одна с собой, мне от этого хорошо, я не разрушаюсь, не испытываю мучительных переживаний из-за того, что меня куда-то не позвали или что я сам сейчас ни к кому не стремлюсь. Я просто восстанавливаюсь в этом уединении. Важно различать эти собственные состояния.

Часто людям сложно представить, что все хотят куда-то бежать, а кто-то говорит: «Ребят, я сегодня не буду с вами проводить время, пойду посижу у себя в комнате, мне там хорошо, книжку почитаю». На это могут ответить: «Какой ты изолированный, что же ты всех бросил, не хочешь быть с нами?» Но это может быть просто способом самоподдержки, когда человеку важно побыть одному.

Со стороны это действительно может выглядеть по-разному. У всех глаза расположены спереди, но смотрят они совершенно по-своему. Кто-то может опознать ваше состояние как изоляцию, а вы переживаете его совершенно иначе.

Первые два вида одиночества вынужденные: человек теряет свободу выбора. И только в третьем случае он осознанно выбирает — остаться одному или пойти к людям, — и свободен в этом выборе. Но с одиночеством как уединённостью мы встречаемся не так часто, это не очень принято социально. Поэтому у близких возникает тревога: а вдруг с тобой происходит что-то из первых двух вариантов? Возникают страх, желание вернуть тебя к миру.

Этот вопрос особенно связан с тем, что вы сейчас приедете домой, а контактов здесь у вас было много. Можно немного объяснить близким: «Если я хочу побыть один или одна, это не значит, что я вас бросаю, от вас отказываюсь или не хочу с вами общаться. Мне нужно переварить то количество информации и чувств, которое у меня было. Я к вам вернусь, не беспокойтесь. Мне просто нужно какое-то время побыть одному, и это будет на пользу нашим отношениям. Не пугайтесь так сильно». Можно прямо так и сказать.

Есть ли здоровые и нездоровые рамки уединённости? Если человек долго находится в уединении, ему комфортно, а дискомфортно становится, когда кто-то начинает занимать слишком много этого пространства? В гештальт-терапии нет понятия нормального и ненормального. Мне кажется, в этом ценность нашего направления. Есть индивидуальные особенности: кому и как хорошо.

Если человеку хорошо быть подальше от людей, вступать с ними в контакт ненадолго и по минимуму, это может быть просто особенностью его устройства. Главное — осознавать, что это не вынужденная ситуация, а его выбор. Он мог бы больше вступать в отношения, но не хочет, потому что достаточно хорошо себя знает и предпочитает жить с меньшей стимуляцией в отношениях.

Есть хороший критерий, который помогает это понять. Мы не можем постоянно быть в близости, но если человек способен к ней, если эта близость насыщенная, наполненная и качественная, значит, с ним всё в порядке.

У меня есть замечательный друг, с которым я познакомился в двадцать один год. Мы встречаемся раз в год, часа на три, и нам этого достаточно для нашей дружбы. Мы что-то рассказываем друг другу, он смотрит на меня, улыбается, в конце мы обнимаемся. И этого достаточно. Это очень хорошая дружба. Со стороны можно сказать, что этого очень мало, но изнутри это переживается как очень хорошо: больше и не надо.

Что делать, если проживание Монады в данный момент невозможно? Нет однозначного ответа. По крайней мере, сейчас важно осознавать собственную невозможность и пытаться оказаться в том месте, где будет меньше страданий, чем есть сейчас. Это важный вопрос, связанный с тем, о чём мы говорили в лекции: важно принимать реальные ограничения и понимать, что они есть в моей жизни, что в настоящий момент она устроена именно так. И можно, конечно, посвятить себя тому...