Желание, эмоции и осозанность в гештальт-подходе

На всё, что придумает ваша креативная группа, у вас будет не больше пяти минут, лучше три — три с половиной. Это будет после процесс-группы. Она заканчивается в 20:30, поэтому давайте встретимся здесь без пятнадцати девять. У вас будет пятнадцать минут, потом снова собираемся здесь, передаём тренировку и отдыхаем.

Линейные тренеры останутся с вами в клиентских группах, а один тренер — условно тематический — от вас уйдёт. Если вы ещё не сориентировались, кто есть кто, сегодня можно уточнить. Тематический тренер всегда был здесь, но он не участник вашей группы.

И ещё весёлая часть на сегодня и завтра: если хотите поехать на экскурсию, подойдите к ресепшену. Там формируют группы на экскурсии в Гарни и Гегард. Это красивые, совершенно уникальные места, их стоит посмотреть. Вас отвезут на машинах или такси, подождут, пока вы погуляете и поедите. Сегодня нужно подойти на ресепшен и сориентироваться: там вас ждут.

Осталось серьёзное. Вчера, когда мы сидели на группе и искали то общее, что есть у участников, выяснилось, что нас с Дианой, с которой мы ведём группу, объединяет романтизм. У кого-то он более заметен, у кого-то менее. И сегодня утром я в этом настроении пересматривал лекции Перлза и вдруг романтически внутренне столкнулся с тем, каким хорошим делом мы занимаемся. Смотришь, как люди меняются прямо на глазах, и думаешь: есть какая-то ведущая линия от истоков сюда. Это было приятное осознавание — быть приобщённым к такой истории. Мы занимаемся отличным делом. Поэтому я пришёл в таком же настроении и, наверное, расскажу сегодня что-то немного романтическое.

У нас лекция про осознанность. Мы специально поменяли зал, чтобы лучше видеть вас, а вы — нас. Я вас осознаю, по очереди. И Наташу тоже. Я осознаю, что ты улыбаешься, а я уже нет. Ты уже перешёл к серьёзной лекции. Придётся вертеть головой, как сова.

Я не очень люблю жанр лекции: он немного одинокий. Нужно в одиночку что-то придумывать и этим делиться. Мне больше нравится диалог, когда можно видеть ваши реакции, заинтересованность, может быть, вопросы. Если вы будете стесняться, рядом всё равно есть люди, которые не стесняются спрашивать и реагировать. Но я и вас хочу призвать не особенно смущаться: если вам что-то интересно или непонятно, подавайте сигналы, размещайте своё любопытство.

Когда я думала, с чего начать лекцию, ничего разумного не нашла. Зато нашла в этом вездесущем Facebook информацию, что вчера и сегодня — специальные дни загадывания желаний. Вчера мы пропустили, но сегодня ещё не поздно: обещают диапазон действия где-то до пяти лет. Особенно это полезно тем, кто дружит с Лакшми, индийской богиней. Именно она в эти дни способствует исполнению желаний. Сведущие люди знают, как её задобрить, прикормить.

Но желание — это и правда то, с чем нам приходится иметь дело и в жизни, и в терапии. Это такая волшебная вещь. Во всех сказках есть специальное место, где можно загадать три желания или отрывать лепестки. Хорошо оформленное, загаданное желание обладает большой силой. Но оно же может быть коварным: ошибочно или неверно сформулированное желание способно завести нас в совершенно непонятные дебри. Не сразу становится понятно, для чего Алёнке цветочек. В сказке всё как-то разрешилось, но в терапии терапевтам и клиентам очень часто приходится иметь дело с последствиями неудачно загаданных желаний.

Иногда это даже желания, которые загадывает не сам человек, а его близкие родственники или далёкие предки. Желание — это образ, представление о том, что, если оно осуществится, наступят счастье и гармония, а все неприятности, напряжения и недостатки обернутся чем-то прекрасным. Получу волшебную лампу, прекрасного принца или царевну-лягушку — и жизнь станет хороша.

Человек может очень долго идти по дорожке, которая возникает между ним и желанием. Когда представляешь себе, что должно случиться, дорожка уже как будто складывается из жёлтого кирпича и ведёт туда, где нам дадут мозги, сердце и смелость, подарят любовь. Она хорошо видна среди суеты, помех и множества других вещей. Но часто эта дорожка оказывается ложной. Человек может дойти, а Гудвин окажется жуликом и прохвостом, и вместо мозгов ты получишь мешок с торчащими иголками.

В терапии действительно часто приходится встречаться с тем, что происходит с человеком, когда он оказывается на ошибочном пути или когда его одолевают сомнения: тот ли это путь? Судя по вашим улыбкам, некоторые из вас знакомы с таким опытом — ходили по этой дороге. Но дело не в том, что человек дурак, раз он туда идёт. Просто наше сознание устроено так: если что-то очень хорошо видно, если какой-то образ очень хорошо сформировался, он стремится сохраниться и доминировать над всем остальным, что происходит вокруг. Нужна специальная работа, чтобы этот образ, или, нашим словом, гештальт, можно было разобрать, перевернуть, увидеть рядом с ним что-то другое. Это не личный дефект человека, который по дурости выбрал неправильную дорогу, а особенность сознания, с которой нам приходится иметь дело.

Например, родители хотели не одного ребёнка, а двух, но по каким-то причинам отказались от второго. При этом внутреннее желание осталось. Ребёнок, который родился, очень часто несёт в себе это желание родителей. Ему говорят: «Как хорошо будет, когда появятся внуки, тогда жизнь расцветёт». Так желание извне, желание достроить чей-то гештальт, передаётся человеку, который живёт в этой среде.

Тогда дорожка из жёлтого кирпича, ведущая к детям, может быть и моей собственной: я действительно хочу детей. Но она будет ощущаться как что-то не моё, как будто извне мне диктуют, что это желание должно у меня быть. Можно начать этому сильно сопротивляться и лишь тогда замечать, чего хочешь сам. Часто сопротивление чужим желаниям оборачивается тем, что свои собственные мы не очень замечаем и чувствуем. Особенно трудно, когда они совпадают: сложно вычленить и заметить те желания, которые совпадают с тем, к исполнению чего нас сильно толкают.

Метафора дорожки из кирпича очень хорошая. Идти по дорожке всегда хорошо: я не видел, чтобы люди ползли через буераки, выбирались лохматые и измученные, когда есть удобная, проложенная дорожка. Все идут по ней — вверх, вниз, куда она ведёт.

Разбираться с психической реальностью, мне кажется, намного сложнее, чем с физической. В физической реальности видно, что нужно сделать, а психика — это чёрный ящик, в который приходится заглядывать и методом ощупывания смотреть, как он устроен. Тем более что делать это приходится самому. В каких-то вопросах можно предоставить себя врачу, тренеру или хорошему инструктору, но психологическую работу человек делает сам.

Работа терапевта во многом состоит в том, чтобы создать условия, в которых не так страшно и не так больно соприкасаться со своими внутренними напряжениями. И не оставлять человека одного в момент, когда он сталкивается с чем-то пугающим или болезненным. Самый первый шаг, который мы делаем в терапии, — ориентировка. Так же, как в другом городе или незнакомом месте, важно сориентироваться: где я, что вокруг и что со всем этим делать.

В обычной жизни вопрос «где я и что вокруг?» быстро проскакивает. Жизнь чаще всего состоит из повторяющихся ситуаций, и мы рефлекторно, автоматически принимаем решения, уже зная, как лучше поступать. Но чтобы что-то изменить и проверить, действительно ли это дорога из жёлтого кирпича, необходимо сориентироваться.

Я вспомнил, что в детстве это было иначе. Я много ездил на троллейбусах, нужно было постоянно перемещаться. И каждый раз, заходя в троллейбус, я ощущал, что это новый троллейбус: надо посмотреть, как сидят люди, куда сесть. Потом это как-то замылилось. Теперь я захожу в троллейбус, и он кажется одинаковым. Это и есть такое замыливание, когда нет ощущения новизны и ориентировки.

Можно сказать о зонах осознавания, которые выделял Перлз. Есть зона осознавания внутри нас: осознавание себя, своих телесных ощущений, того, как я устроен. Есть зона осознавания вовне: как устроен мир, люди, реальность вокруг. И есть промежуточная зона — зона фантазии. Это перемещение между зоной «я», зоной реальности и зоной фантазии всё время существует в нашей психике. Чтобы хорошо сориентироваться, недостаточно сориентироваться только в одном месте: приходится ориентироваться во всех трёх зонах.

Можно сейчас просто заметить, как вы осознаёте себя через телесные ощущения: свою позу, мимику, общее ощущение себя. Мысли — это уже средняя зона, зона фантазии. Можно сосредоточиться на ощущениях, а потом перевести сознание в область того, как вы воспринимаете окружение, что осознаёте вовне. Это движение часто залипает: мы перестаём совершать его осознанно и воспринимаем реальность или себя как нечто привычное, как троллейбус, который уже не нужно ощупывать. Задача терапии — вернуть эту чувствительность, помочь клиенту снова ориентироваться.

Здесь много путаницы. Например, многие люди вместо того, чтобы замечать разнообразные внутренние ощущения, реагируют на телесное только тогда, когда что-то болит. Тело и внутреннее пространство распознаются через дискомфорт или боль: если болит сердце, значит, сердце есть; натёрли пятку — значит, есть пятка; заболела голова — замечаем голову. А на состояние движения, напряжения, комфорта обычно не принято обращать много внимания.

Между тем это важная часть ориентировки. Когда мы замечаем комфорт или дискомфорт, мы можем позаботиться о себе: перераспределить энергию и напряжение. От многого дискомфорта можно избавиться, просто немного изменив положение. Посмотрите, как вы сидите, заметили ли, где неудобно, и поменяйте позу, устройтесь комфортнее. Можно изменить нагрузку на какую-то мышцу — и уже станет легче.

Если человек игнорирует свои внутренние состояния, получается другая картина. Он замечает только боль, а боль мы часто связываем с тем, что на нас кто-то нападает: кто-то обидел, кинул камень, ударил. Тогда рефлекторно возникает ответный удар. Если мне больно, значит, кто-то меня обижает, а рядом всегда можно найти того, кто виноват. Потом уже легко обнаружить подтверждения, что именно так всё и случилось.

Поэтому ориентировка в себе так важна. Когда мы говорим, что человек в некоторой степени отвечает за свою чувствительность, усталость и комфорт, речь как раз о том, что он учится распознавать комфорт и обнаруживать в себе гибкость, подвижность, пластичность, позволяющую не мучиться. Не пребывать постоянно в ситуации насилия над собой. Такая привычка — совершать над собой насилие вместо того, чтобы быть чувствительным к своему напряжению, — очень сильна. Понятно, что она много откуда берётся, в том числе из системы воспитания.

Другая ошибка возникает, когда человек сразу распознаёт свой дискомфорт как эмоцию, не сориентировавшись в том, что происходит вокруг. Эмоции — это сигнал, который психика использует, чтобы понять, как мне здесь и сейчас. Если радостно — значит, происходящее хорошо. Если злобно — что-то идёт неправильно, нужно мобилизоваться и изменить это. Если грустно — я расстаюсь, отпускаю что-то дорогое и любимое. Если страшно — приближается что-то, что может угрожать моей цели.

Но для правильной ориентировки одних эмоций недостаточно. Важно ещё видеть и понимать, что происходит со мной и вокруг. Если человек слишком быстро распознаёт напряжение как эмоцию, он начинает действовать исходя из переживания, и здесь возможно много ошибок. Люди путают радость, агрессию и злость; страх и злость тоже часто путают; можно спутать стыд и страх, начать откатываться, отходить.

Кроме того, можно поддерживать эмоции в себе и постоянно испытывать эмоциональное возбуждение, которое на самом деле не ведёт к изменениям. Тогда теряется ориентировочная функция эмоций: человек начинает получать от них удовольствие. В общем-то, кайф можно получать от любой эмоции, даже от самой неприятной. Тело всё равно возбуждается, появляется ощущение, что ты живой, хочется что-то быстро сделать, наполняешься такой витальностью.

Главное различие в том, меняется ли ситуация. Если ты постоянно испытываешь какие-то эмоции, а ситуация не меняется, значит, ты сидишь на этих эмоциях. Ты ничего не делаешь с ситуацией, а просто продолжаешь переживать. Выбираться из этого довольно трудно, потому что кажется, будто это совершенно естественный процесс. Но со стороны видно, что человек только ждёт возможности обидеться: уже ходит с готовностью обидеться, и что бы ему ни сказали, он обидится. Зато в обиде он чувствует себя цельным и даже, может быть, удовлетворённым.

Так же со стороны бывает видно, что человек всё время готов кому-нибудь набить морду. В нём есть постоянная готовность к этому. Иногда за ней ощущается какое-то пустое место, которое часто не замечается. На самом деле оно целостное: просто в нём есть отпускание чего-то.

Иногда кажется, что, когда чего-то становится меньше, внутри образуется пустое место. Часто не замечается, что на самом деле я в этот момент остаюсь целостным. Просто происходит отпускание: какого-то человека, эмоций, связанных с ним. И тогда я остаюсь ровно столько, сколько есть. Но сужение границ от «мы» до «я» воспринимается как возникновение пустоты.

В грусти очень важно ощутить свою целостность, свою границу: вот это существую я, вот это я. В грусти невозможно съесть всё, что стоит на шведском столе, впустить в себя всё. Приходится что-то отпустить, отойти. Иногда, чтобы увидеть себя, нужно погрустить.

Злость — это эмоция отпускания и движения энергии вниз, в отличие от радости. Она мышечная и контактная, потому что означает: что-то происходит неправильно, и я достаточно мобилизован, чтобы с этим что-то сделать. Это важный сигнал, который даёт силу. Почему многие любят злость? В этот момент человек чувствует свою силу: разозлился, рявкнул на кого-нибудь — и чувствуешь, какой ты сильный. Поэтому в злости есть приятный компонент, хотя её и считают плохой эмоцией.

Злость притягивает к объекту, поэтому всегда входит в цикл контакта и даёт энергию, чтобы что-то изменить. Как правило, на злость человека среда отвечает: кто-то пугается, кто-то злится, кто-то начинает подставляться, потому что хочет обидеться. Кто-то хочет подраться — такой человек обычно тоже находится.

У злости есть разные градации. Раздражение — это слабый сигнал: что-то не так, но ещё непонятно, что именно, и мобилизация пока невелика. Люди, которые застревают в раздражении, очень устают, потому что разрядки не происходит. Мы всё время стимулируемся — и мышцы, и мышление, — но разрядки нет. Человек всем недоволен: кто-то слишком ярко одет, кто-то слишком мрачно, еда не такая, сосиски лежат не там. К вечеру хочется скорее лечь спать, потому что устал.

Если энергия злости поднимается, самая рабочая её форма переходит в руки — в руки, которые могут что-то сделать. То есть мы можем каким-то образом воздействовать на ситуацию и изменить её. Если же злость идёт в глаза и в голос, получается гнев. Мы не делаем что-то непосредственно с другим человеком, а воздействуем на него так, чтобы он понял, что неправ, и сам сделал всё как нужно. Гнев адресен, он тоже приближает к человеку, соприкасается с ним, заставляет всерьёз отнестись к тому, что вы говорите, измениться и учесть это в дальнейшем. Глаза открываются, из них огонь, челюсти напрягаются, челюсть выдвигается вперёд — и сразу понятно: надо уважать.

Если возбуждение злости становится совсем большим, мы имеем дело с яростью. Она переживается как состояние, близкое к отчаянию и ужасу. Уже нет адресата, объекта или цели, а есть только: «Гори всё синим пламенем, пропади всё пропадом, так жить невозможно». У детей это особенно ярко видно, но бывает и у взрослых. В ярости можно стараться не замечать и уничтожать всё вокруг, а можно просто удалять себя из того места, где находишься: бросить всё, никогда больше не взаимодействовать. Это тоже ярость.

В ярости страшно, потому что в этот момент нет ощущения своих границ. Поэтому само переживание ярости часто пугает, и люди стараются его подавить, не встречаться с ним.

Страх тоже связан с объектами, но это эмоция удаления. Если злость направлена на приближение к объекту, то страх — на удаление от него. Злость — это энергия снизу вверх, направленная к объекту. Страх тоже контактная эмоция: вовне есть что-то, что тебя пугает, но движение идёт от объекта и вниз. В страхе очень задействованы ноги. Это сигнал о том, что происходит нечто опасное для меня, неизвестно, смогу ли я с этим справиться, и прежде всего нужно заботиться о себе.

Если рассматривать чистый страх: когда мы встретились с хищником и нас сейчас съедят, лучше ничего не чувствовать. Поэтому страх сильно связан с онемением, обесчувствованием, потерей чувствительности. Здесь тоже есть несколько вариантов. Тревога — это слабый, непонятно с чем связанный сигнал. Что-то происходит в среде или во мне, что-то немного изменилось, и, возможно, это не очень хорошо. Может быть, слегка изменилась кислотность в животе, может быть, уменьшились эритроциты, может быть, в воздухе запахло жареным. Или на группу стали как-то иначе смотреть. Всё это ещё неясно, но уже есть ощущение изменения.

Тревога тоже очень утомительна, поскольку не приносит разрядки. Человек постоянно находится в напряжении и сильно устаёт. Обычно тревога разряжается через злость или сразу через ярость: непонятно, что происходит и куда направить действие, а в какой-то момент это становится невыносимо.

Страх — более сильное переживание, когда мы можем идентифицировать, но не всегда определить, что именно нас пугает. Сам объект может быть реальным или фантазийным. Может быть, среди нас действительно есть инопланетяне, а может быть, я просто посмотрела фильм. Проверка уже не происходит, и ты точно знаешь, что надо спасаться от инопланетян. Если присмотреться, где-нибудь их обязательно обнаружишь. Мужчин тоже иногда легче обнаружить, чем инопланетян, и можно спасаться от них.

В этом случае важно разобраться. В терапии мы очень много этим занимаемся: это действительно наша фантазия или нечто, существующее вовне? От фантазии убежать невозможно. Если нас пугает реальный инопланетянин, можно найти способ с ним разобраться. А если пугает воображаемый инопланетянин, избавиться от этого невозможно. Можно только напиться, чтобы и он там напился, но на следующий день ты к нему вернёшься. Поэтому это важная зона терапии.

Бывает, что человек боится и при этом действует, но почти ничего не чувствует. Если потом спросить его, он обычно не помнит, как это произошло. Мобилизация может быть очень большой, особенно если объект идентифицирован: не когда ты боишься инопланетянина, а когда за тобой реально кто-то гонится. Можно совершить огромный скачок. Известно много случаев, когда в момент сильного страха люди прыгали с большой высоты, ломали себе что-то, но продолжали двигаться и убегать. Это действительно анестезия — и психическая, и физическая, — но она не означает отсутствия действия.

Если страха совсем много, наступает ужас. В нём человек тоже теряет ощущение своих границ, и само это переживание очень пугает. В терапии мы иногда соприкасаемся с состоянием ужаса, когда вдруг нам казалось, что мы прекрасные и добрые, а затем мы обнаруживаем, что наши границы…