Лекция 6

Пока мы с Наташей готовились к лекции, для меня это был очень приятный процесс: сидеть вместе и готовиться. Но, наверное, важнее было обнаружить себя в этом поле, в отношениях с тобой. И не так важно, через что именно это происходит. Не знаю, удалось ли нам что-то про себя обнаружить, но важен был сам процесс.

Пока мы говорили, мы попытались обменяться чувствами. Я спросил Наташу, что она чувствует, она мне что-то ответила, я тоже что-то ответил. И пришла идея: у Наташи есть заготовленный текст, у меня — шпаргалка с основными тезисами лекции. Всё это, конечно, хорошо, но у нас не высшее образование и не университет, а интенсив. Это совсем другое пространство.

Я поделился с Наташей мыслью: интересно, можно ли этому пространству доверять? Можно ли выйти сюда без шпаргалки, смотреть на вас, опираться на свою чувствительность и позволять тексту появиться? Верить, что поле создаст этот текст. А может быть, и не создаст.

Судя по тому, какая была ночь — несколько сумбурная, — я радовалась уже тому, что мы выжили и всё осталось целым, хотя и мокрым. Это тоже попытка обнаружить, какие чувства могут быть в такой ночи.

Нам пришла идея сделать интерактивный кусочек и предложить вам включиться в поле немного больше. Сейчас, когда вы сидите, ответьте для себя на вопрос: что вы чувствуете? Необязательно говорить это вслух, лучше прислушаться к себе, попробовать определить и как-то назвать. Наташа смогла определить свои чувства, а я понял, что не могу: они у меня какие-то сумбурные. Попробуйте проделать это с собой, найти слова для того, что вы переживаете.

На это нужно время. А потом найдите кого-нибудь в пару и попробуйте рассказать ему, описать свои переживания: что вы сейчас чувствуете. Когда мы делимся чем-то важным, внутреннее чувство точно меняется — у каждого по-разному.

Интересно, что кто-то до сих пор не останавливается, а кто-то вообще не стал выполнять это действие. Наверное, люди находятся в разных состояниях. Кому-то важнее побыть с собой и не включаться во взаимодействие, а у кого-то, наоборот, оказалось много энергии. Не знаю, удалось ли вам описать или назвать то, что вы чувствуете. Интересно и то, о чём вы разговаривали после того, как назвали свои чувства: ведь дальше тоже нужно как-то разговаривать.

Я заметила, что кто-то даже успел собраться в кружок, лишь бы не оставаться вдвоём наедине.

Вчера мы обсуждали, что сегодняшняя лекция должна получиться немного сумбурной, не очень вписывающейся в обычное представление о лекциях. Не запланированной, а скорее ожидаемой.

Где-то в начале XX века в психологии стала развиваться теория поля. Она появилась благодаря гештальт-психологам, изучавшим восприятие. Они высказали идею, что люди видят не отдельные объекты, а объекты на фоне чего-то. Мы различаем и воспринимаем не просто предметы, а сочетание контекста и ситуации: фигуру и фон. Мы видим различия между чем-то и чем-то.

Вспомните старинный анекдот: Петька прогулял всю художественную школу, а Василий Иванович попросил его нарисовать картину. Петька закрасил всё чёрным и сказал: «Это негры добывают ночью уголь». Что, скорее всего, правда, потому что в принципе...

Дальше теория поля стала развиваться в 1930-х годах благодаря Курту Левину и последующим исследователям — уже под названием теории систем. Некоторые исследователи, например Грегори Бейтсон, ссылались на кибернетику Роберта Винера. Но по сути всё это об одном: существует психологическое пространство, психологическое поле, в котором элементы взаимосвязаны.

Эти элементы — мы с вами. Мы, люди, являемся элементами психологического поля, носителями чувств и сознания. Мы можем что-то чувствовать, осознавать и взаимодействовать. Причём, согласно первой аксиоме коммуникации, мы взаимодействуем постоянно. Даже если вы ничего не делаете, вы всё равно что-то делаете: как минимум сидите и молчите.

Если два человека находятся в одном пространстве, они уже создают нечто взаимосвязанное. Даже если вы стоите в лифте и смотрите куда-нибудь в сторону: если бы другого человека там не было, вы, наверное, стояли бы по-другому. А нас здесь много, и это не значит, что мы ничего не создаём. Наоборот, мы создаём что-то очень весомое и значимое. Когда вместе собирается столько людей, увлечённых каким-то процессом, что-то обязательно происходит и переживается.

Наш процесс, слава богу, организован. У нас нет неконтролируемой динамики большой группы. Есть заданные рамки, которые в начале были обозначены как контексты или подсистемы. Нас много, но мы разделены, у нас есть границы: клиентские, терапевтические и супервизионные группы, тренеры, дети, младшие дети, дети постарше, подростки. Всё это элементы нашей системы.

Дети вроде бы не сидят с нами на лекциях. Но если спросить воспитателей, что происходит с детьми, когда они приходят в группу после ужина... Кто-нибудь из родителей интересуется, что происходит с детьми после того, как вы отдали их в группу и ушли, например, на процесс-группу? Правда интересно, что же там происходит.

То, что происходит в нашем поле, влияет на детей. Ребёнок пообщался полчасика с родителем, поужинал — и его снова отдали в группу. Но ведь родитель пришёл на ужин в каком-то состоянии. Вы можете улыбаться, но есть термин, введённый Даниэлем Штерном, — имплицитное-бессознательное. Это часть нашего поведения, того, как мы живём и взаимодействуем друг с другом, которая не осознаётся и, возможно, никогда не будет осознаваться. Но мы хорошо её улавливаем, чувствуем и на неё реагируем.

Например, я читаю лекцию — и что я делаю руками? Куда их девать, когда стоишь перед аудиторией? Хорошо, если это какая-нибудь речь: «Вперёд! Победит коммунизм!» А если рассказываешь обычный текст, куда деть руки? А куда деваться Наташе, когда я всё время говорю, а она стоит и молча меня поддерживает? Ты же меня поддерживаешь? Поддерживаю. Молча? Да.

У меня тоже есть мысли. Ты сказал про детей и про то, что мы считываем имплицитное поведение. Дети, правда, являются наиболее чувствительным элементом этой системы.

В каждом взаимодействии есть тонкие нюансы, которые мы считываем и на которые реагируем. Благодаря этому создаётся общее пространство. Есть ещё зеркальные нейроны, недавно открытые, которые позволяют нам чувствовать другого. Это тоже создаёт нашу взаимосвязанность.

Вы можете никого не встречать из другой группы и даже не видеть этих людей, но всё равно будете находиться в целом. Если интенсив идёт верно, то через какое-то время мы синхронизируемся: процессы в группах становятся синхронными, и мы движемся практически в одном теле. Вы можете не знать, что происходит у другого, но, прислушавшись к себе, с большой точностью угадаете, что происходит у остальных. Процесс становится общим, мы все его проживаем.

Почему мы говорим о детях? Есть участники, есть тренеры, и мы собираемся, обдумываем, как лучше направлять эту систему, как с ней обходиться, что поддерживать. Часть нашей работы — поддерживать воспитателей. Дети — наиболее уязвимая часть системы, и у воспитателей много работы.

Когда родители идут вразнос — а вы наверняка можете обнаружить это в себе в группах, — наступает момент, когда вам уже не до кого, только до себя. Вчера был экватор, середина интенсива, точка наивысшего напряжения. Напряжение нарастает. Конечно, мы приводим детей, чтобы ими занимались, чтобы они не мешали нам заниматься собственным личностным ростом. Но у детей происходит свой собственный рост: они работают через свои детские техники, через рисование, лепку. У них тоже много работы и много чувств.

Поддерживать эту наиболее уязвимую часть системы — отдельная задача. Если она слетит, слетит многое. Чтобы удерживать равновесие в слабом элементе, нужно прикладывать много энергии и сил.

От родителей требуется внимание к себе. И ещё — использование специальных пространств, куда можно деть свои чувства. Если с вами что-то происходит, у вас есть терапия, группа, процесс-группа, где по-хорошему нужно размещать то, что вы переживаете. Потому что, если не разместить это там, вы придёте в номер с ребёнком и разместите это с ним. А если с ребёнком не до конца получается, придёте к воспитателям и разместите это с ними. Воспитатели, конечно, постараются поддержать и вас, и ваших детей, но их психологические ресурсы ограничены: они действительно много работают.

Поэтому часть моей речи — это обращение к родителям: давайте вместе следить за этой границей, чтобы наши дети получали опору. Свои чувства — в терапию, а воспитателей лишний раз не мучьте. При этом общаться с ними, узнавать что-то про детей — хорошо, это поддерживает взаимосвязанность.

Я подумала ещё про доверие. Уже привозя детей сюда, люди как-то доверяют этому пространству. Я везу ребёнка в пространство, которое считаю безопасным и развивающим. Об этом уже говорилось в лекции. Может быть, стоит попробовать чуть больше доверять воспитателю: доверять, что он контролирует процессы, знает, что там происходит, и не вмешиваться в этот процесс, а поддерживать ребёнка между встречами. Работать с воспитателем в тандеме, вместе искать пути решения каких-то задач.

Конечно, это возможно не всегда, потому что, когда чувств много, рациональное сознание отступает. Чувства занимают всё пространство, и, пока они не выражены, рационально мыслить невозможно.

Ещё одна часть, касающаяся систем: поскольку всё взаимосвязано, изменения в одном слое возможны благодаря работе другого слоя. Всем известна пословица «рыба гниёт с головы». Вы, наверное, не слишком позавидовали бы тренерам, если бы узнали, сколько мы здесь работаем: наш рабочий день заканчивается в двенадцать часов ночи. Нам важно, чтобы то, что происходит между нами, то, что мы переживаем, было максимально ясным, открытым и отработанным, чтобы наши сложности не спускались вниз, в вашу зону.

У Вилла Шутца есть книжка «Глубокая простота». Он был психологом, в своё время работал параллельно с Перлзом в Эсалене. У него я читал мысль — хотя, конечно, она не только его, — о том, что если на верхних эшелонах системы не решается какой-то конфликт, он спускается на нижние слои системы и пытается быть решённым там.

Например, если два преподавателя не могут договориться друг с другом, то на защите дипломов отдуваются студенты: каждый преподаватель пытается доказать коллеге, что тот неправ, на примере его студента, защищающего дипломную работу. Так принято. А между собой мы ходим и улыбаемся.

Если же конфликт между родителями остаётся фоном неразрешённым, в него втягиваются дети. Это называется триангуляцией. Дети начинают включаться, чтобы помочь разрешить напряжение, которое сохраняется в системе.

Поэтому работа над собой, ответственность каждого за свои переживания, инициатива работать с собой в группах — это вклад в развитие общей системы и в заботу о детях. Какая инициатива? Говорить о том, что переживаете, честно высказывать то, что думаете и что происходит, соблюдая правила и границы. Это незаметно, как работает, но очень заметно по результатам.

Та часть опыта, которую мы сейчас проживаем и о которой собирались рассказывать, — это опыт вхождения в отношения, обнаружения себя в отношениях, немного о манипуляциях, коммуникациях и треугольниках.

Здесь хочется добавить: психологическая теория говорит, что развитие человека, формирование его представлений о себе, других людях и мире происходит только во взаимодействии. Эти представления составляют нашу идентичность. В гештальт-подходе мы называем это самостью, Self: некой концепцией себя, представлением о том, кто я такой.

Идентичность формируется не сама по себе, а только через взаимодействие с другими людьми, через обратную связь. Сначала — от самых близких: мамы, папы, значимых объектов. Потом окружение расширяется, и представления о себе усложняются. Но это возможно только благодаря обратной связи, а получить её можно только в контакте с другим человеком. Другого способа нет.

Если нет пути в близость, можно не получить этой обратной связи. Можно, конечно, сидеть одной, думать что-то про себя, о себе, но это не то же самое.

Раньше был такой грузинский короткометражный фильм, ещё в советские времена. Там человек залез на дерево и не может слезть. Все собрались и думают, как его снять. Подходит один товарищ и говорит: «Я знаю, что делать. Давайте верёвку». Нашли верёвку, кинули ему: «Завязывай вокруг себя и крепко держись». Дальше можно не рассказывать: когда его потянули, он упал. Остальные чешут головы: «Слушай, мы вчера Гоги из колодца так вытаскивали».

Часть нашего исследования состоит в том, чтобы обнаружить, как мы привычно выстраиваем свою жизнь, как заходим в тупики. У каждого есть привычные способы манипулирования, с помощью которых мы строим отношения. Почему мы их используем? Потому что близкие отношения, в которых мы максимально открыты и уязвимы, рискованны, опасны. Мы не рискуем просто так сразу в них оказаться: это страшно. Но туда хочется, потому что там очень много ресурса. Получается противоречие: страшно, но я туда хочу; хочется, но я туда не хочу. Это внутренний конфликт, когда один и тот же объект и притягивает, и отталкивает.

Я вспомнила свой детский паттерн. У меня была прабабушка, которая меня очень любила. Мне достаточно было прийти после школы, сесть в какую-нибудь грустную, задумчивую позу — и она тут же начинала крутиться вокруг меня, накрывать стол, кормить, помогать. И мне точно было хорошо. Потом приходишь домой, а родители говорят: «Так, быстро поднимай это место и приготовь всем поесть». Но самое интересное, что, когда то же самое стала делать моя старшая дочь, непонятно, откуда она вообще это поняла, меня это ужасно злило. Я понимала, что злюсь, но всё равно как-то включалась в это.

С другой стороны, человек приходит, садится — и бабушка чувствует себя нужной. Это же ресурс. Люди не просто так находят друг друга, синхронизируются и негласно договариваются: вот так мы будем жить. Это привычный способ. Но с другими людьми такой договор может не сложиться: они договариваются о чём-то другом. Причём договор обычно негласный. Мы как-то посмотрели друг на друга, сделали пару шагов и поняли, что это сработает. Совершается какое-то действие, и, если другой человек на него соглашается, дальше всё идёт привычным образом.

Мы обычно распознаём людей как безопасных в том случае, если они поддаются на наши манипуляции. Например, я могу обидой вызвать у человека чувство вины: сделать обиженное лицо — и у него возникает вина. Всё, человек под контролем, значит, безопасен. С ним можно дальше развивать отношения и постепенно отказываться от манипуляций. А если на чувство вины он не реагирует, на обиду не поддаётся, то он кажется опасным. Я не могу его контролировать, и двигаться с ним в отношения становится рискованно.

Это происходит неосознанно. Мы просто знаем, что с этим человеком как-то нехорошо, а с тем — тоже нехорошо, хотя большинство наших манипуляций нами не осознаётся. Это способ обойтись с противоречием: в отношения хочется, но страшно. А страх, который стоит за манипулированием, и переживания, связанные с ним, могут быть очень сильными.

Когда мы движемся в отношения, мы так или иначе опасаемся, что нас оттолкнут, отвергнут или унизят. Унижение — очень болезненная вещь. В психологии условно выделяют возрастную границу около трёх лет. Опыт до трёх лет называют довербальным — это время до того, как ребёнок научился говорить. После этого, если я правильно употребляю психоаналитический термин, начинается более эдипальный период. Примерно в три года формируется граница личности, первичная идентичность: «я есть».

Есть два разных опыта. Первый — опыт существования: я существую или я не существую. Это ранний и очень сильный опыт. Второй — опыт самооценки: я хороший или я плохой. Так называемый токсический стыд завязан именно на переживании несуществования, на формировании этой границы. То, что переживается до трёх лет, сложности и травматические события этого периода вызывают особенно сильные чувства.

Если в отношениях затрагивается самооценка — хороший я или плохой, — это всё-таки легче. Я знаю, что существую, но могу быть где-то хорошим, где-то плохим. Конечно, если я плохой, это тяжело; возникают обида, неловкость, неприятные чувства. Но я есть, и дальше вопрос только в том, какой я.

Опыт, связанный с собственным существованием, переживается гораздо сильнее, потому что психологически ощущается как угроза жизни. Если, двигаясь в отношениях, я сталкиваюсь с ранними переживаниями, то мои реакции и ожидания будут очень интенсивными. Если это более поздний опыт, я могу идти в отношения с неловкостью: вдруг меня не примут — ну и ладно, будет неловко, я покраснею, но переживу. В целом моя устойчивость достаточно высока.

А если затронут ранний опыт, я иду в отношения, а меня могут оттолкнуть — и я не чувствую, что способен это пережить. Как будто меня вообще не существует. Это очень трудно. Поэтому и страха больше, и энергии больше, и поведенческие проявления ярче. Это уже не просто опасение, а ужас: «Как я пойду туда? Чтобы меня отвергли? Чтобы меня унизили?» Чувств действительно очень много, и может казаться, что человек сходит с ума. Но просто затронуты эти ранние переживания.

Есть и другой полюс: как мне быть отдельным и при этом не умирать, как оставаться живым? Где взять ресурс, чтобы справляться с этими переживаниями? Психотерапия устроена так, что эти переживания постепенно достаются наружу. Не потому, что мы специально думаем, как бы их создать, а потому, что так устроен сам терапевтический процесс. Здесь выстраиваются отношения, они интенсивно протекают и естественным образом развиваются в сторону сближения. Отношения заставляют нас двигаться к открытости и близости. Если вы находитесь здесь и никуда не уезжаете, ваши чувства и желания будут двигаться туда.

Но где брать ресурсы? Поэтому важно не уходить из группы, даже если вас расколбасит. Всё равно придите. Здесь есть люди, обученные помогать в таких случаях. Зовите на помощь, говорите: «Меня колбасит, мне нужна помощь», — или как-то показывайте это. Только старайтесь обходиться без членовредительства: вас заметят и постараются помочь. Главное, что у нас уже есть вербальный уровень, мы можем говорить.

И, наверное, основной момент: манипулирование — это не плохо. Это способ справиться со своими переживаниями. Задача не в том, чтобы отказаться от манипуляций. Такой задачи нет. Задача — понять, какие чувства за этим стоят, что я переживаю и почему использую именно такой способ. В детстве манипуляция действительно могла быть способом выжить. Ну не поорёшь — мама...