Лекция 6

Важен какой-то кусочек ориентировки, прежде чем начинать что-то делать. Мы сегодня с Наташей вместе читаем. На этом интенсиве — первый раз вдвоем, хотя вообще мы уже читали вместе.

Наверное, важно сначала присмотреться, синхронизироваться, почувствовать себя рядом друг с другом. Вчера как раз было про то, что отношения — это достаточно сложная работа, требующая усилий, эмоционального и личностного вклада. Ну, если это действительно отношения, а не какая-то фигня. Сейчас стало тише, и от этого приятнее: как будто что-то уже рождается.

У нас есть заготовленная тема, про которую мы собирались рассказывать. По вечерам у нас тренерские сборы: когда все идут танцевать или отмечать очередной вечер, мы идем работать. Часто это происходит до часу, до двух ночи. Вот вчера мы до двух часов сидели. Сначала большой компанией — примерно до двенадцати, потому что нужно было обсудить не столько процессы, происходящие на интенсиве, сколько то, как они отражаются на отношениях внутри нашей команды.

Те, кто немного знаком с теорией систем, знают: существуют иерархические системы, и основные, наиболее значимые процессы происходят в верхних эшелонах. Если что-то на верхних этажах системы не отработано — если кто читал Билла Шульца, — это спускается вниз и начинает там отрабатываться странными, обычно не очень эффективными способами.

Например, если родители прячут, зажимают свой конфликт или ссору, дети могут начать активно безобразничать, чтобы родители могли оторваться на них и разрядить напряжение, существующее в системе. Или дети начинают болеть, чтобы безобразие в верхних эшелонах быстро прекратилось и эти верхние эшелоны начали усиленно дружить, спасая того, кто внизу, — ребенка.

Поскольку мы люди ответственные и тоже немного знаем про системы, мы думаем: надо разговаривать друг с другом, чтобы наши отношения и процессы между нами были насколько возможно ясны. Чтобы мы могли говорить о напряжениях, сложностях или, наоборот, о позитивных переживаниях друг с другом. И, наверное, замечать роли и паттерны, которые обнаруживаются в нашем взаимодействии.

Мы давно ведем и организуем интенсивы и периодически замечали: процессы, происходящие в тренерской команде, потом на следующий день или через день начинают происходить во всех остальных группах. Поэтому, если мы внимательны к тому, что происходит между нами, и уделяем этому внимание, наши зрение и слух настраиваются, и мы начинаем замечать подобное и в других группах, где работаем. Тогда тем, о ком мы заботимся, возможно, будет полегче. Если нам удастся поддержать друг друга, дальше мы сможем поддержать и вас.

Обычно мы обсуждаем то, что происходит в группах, но вчера на это времени не хватило. Мы больше были заняты теми процессами, которые есть между нами. Интенсив развивается, отношения развиваются и меняются. До нас докатились какие-то темы, мы с ними имели дело и обнаружили, что они связаны с треугольниками.

Когда психологи или гештальтисты говорят о треугольниках, чаще всего имеют в виду треугольник Карпмана — известный паттерн отношений, в котором присутствуют Жертва, Преследователь и Спасатель. Наверное, многие с ним знакомы, поэтому подробно рассказывать теорию не будем, хотя немного ее коснемся.

Вчера мы с Наташей были на лекции, и нам понравился предложенный Андреем и Леной вариант: не просто слушать радиопередачу, а сделать эксперимент и на его основе исследовать возникающие чувства и опыт, а затем как-то присоединить к нему теорию. Тогда лекторами становимся не только мы: весь интенсив, вся большая группа становится таким селектором, дающим много информации, материала, переживаний. Взаимодействие становится живым и настоящим.

Давайте продолжим вчерашнюю традицию и сделаем небольшое упражнение про треугольники. Встаньте и выберите себе двух партнеров, чтобы получилась тройка. Хорошо, если у вас будет достаточно пространства. В каждой тройке двое образуют пару: встаньте друг напротив друга, при желании возьмитесь за руки, а если не хотите — просто смотрите друг на друга. Как-то обозначьте, что вы пара.

Теперь прислушайтесь к своим чувствам: и те, кто в паре, и тот, кто третий. Исходя из этих чувств, попробуйте что-то сделать. Тому, кто третий, нужно найти себе место в этом поле; паре — тоже как-то отреагировать. Почувствуйте, посмотрите, чего вам захочется, и позвольте себе это сделать. Только без мордобоя, пожалуйста. Будьте внимательны к тому, что чувствуствуете. Важно, чтобы третий больше ориентировался на свои чувства к паре, а не на то, что происходит вокруг.

Теперь остановитесь, прислушайтесь к себе и попробуйте заметить, что вы чувствуете сейчас. Расформируйте пару, пусть кто-то другой в треугольнике образует пару, а кто-то другой окажется третьим. Сделайте то же самое: почувствуйте и попробуйте действовать, исходя из своих чувств.

Хорошо, остановитесь, послушайте, что вы сейчас чувствуете. В тройках обсудите свой опыт, поделитесь чувствами. Затем объединитесь с другой тройкой в шестерку и расскажите друг другу, как это было у вас.

Можно предположить по тому, как вы работали, что это действительно очень увлекательное занятие. И было видно, что появилось много интереса друг к другу, какого-то взаимодействия. Это точно хороший признак этой фазы. Поделитесь, что вам удалось обнаружить, — чтобы мы могли привязать к вашему опыту какую-то теорию и вместе создать содержание.

Звучат злость, вина, ревность, печаль, чувство собственной ненужности. Со стороны было видно, что многие тройки по-разному обходятся с этой ситуацией. Чувств много, они разные. Наверное, в обсуждении вы замечали, что люди не только по-разному чувствуют, но и по-разному обходятся со своими чувствами. И это важно разделять.

Оказываясь в ситуации троественных отношений, мы начинаем что-то переживать. Те, кто в паре, что-то переживают друг с другом, что-то — потому, что рядом стоит третий, что-то — к нему, а что-то — к партнеру, с которым они находятся. Тот, кто оказался третьим, тоже что-то чувствует. Возможно, там есть и позитивные переживания, хотя чаще назывались неприятные чувства. Может быть, это связано со стереотипом: треугольник представляется чем-то плохим.

Но в некоторых тройках, когда образовывалась пара и третий входил между этими двумя, возникало ощущение детско-родительской пары. Тот, кто оказывался внутри, словно расцветал: ему становилось хорошо, появлялись тепло и радость. Переживания в таком взаимодействии действительно могут быть разными.

Они могут зависеть от того, кем вы себя ощущаете в этой тройке, какая роль в этой трехсторонней системе вам отведена. В некоторых тройках кто-то раздавал пинки — возможно, это тоже вызывало удовольствие: появилась легальная возможность хоть кого-то наконец попинать.

Переживания скорее связаны с той ролью, которую нам присваивают. Если взять драматический треугольник Карпмана — Жертва, Преследователь, Спасатель, — чувства там как будто запрограммированы. Жертва чувствует свою несчастность, обиду; Преследователь — злость, а потом вину; Спасатель — справедливую злость на Преследователя за то, что тот обидел бедного несчастного. Если мы попадаем в эту ролевую структуру, то, скорее всего, будем чувствовать именно это.

Действия, которые мы совершаем, тоже будут восприниматься определенным образом, и это восприятие станет заставлять нас чувствовать то, что мы чувствуем. Вчера мы до двух часов ночи обсуждали разницу между понятиями «троественные отношения» и «треугольник», спорили, всегда ли треугольник патологичен или не всегда, приводили разные аргументы и примеры. Не помню точно, на чем мы остановились, но были уже на пути к созданию новой теории. Часть народа ушла, потому что засыпала на ходу, хотя основные спорщики были разогреты и говорили: «Давайте еще поговорим». Их было трое.

То, что связано с патологией, — это застывшие паттерны. По крайней мере, так мы размышляем в гештальте. Когда я действую одним и тем же способом в любой ситуации и жду от другого определенного способа поведения, жестко зафиксированного моей ролью, тогда возникает проблема. Я не просто жду, а хочу, чтобы другой согласился с моими ожиданиями.

Мы вчера говорили о контроле: входя в отношения, мы начинаем контролировать другого, чтобы он был безопасен. Если он отклоняется от заданного курса, неосознанно применяем разные средства: обвинения, упреки, игнорирование. Это способы вернуть человека в нужное русло, к моим предложениям. Я наделяю его одной ролью, а он выбивается из моего стереотипа, занимает какую-то другую роль. Совершенно не хочет мне помогать, поддерживать, спасать. Кто он тогда после этого?

Андрей Вершинин приводил пример из какой-то пары: «Дорогой, зачем нам с тобой такая твоя свобода?» В застывших паттернах отношений нет возможности выбирать. Там есть привычные, запрограммированные реакции: это безопасно, мы всегда так делали. Хотя такие способы ведут к сложным последствиям, давно никому не нравятся, нам как будто нельзя или невозможно поступить иначе.

Как в старом грузинском фильме: товарищ залез на дерево и никак не мог слезть. Все думали, как его снять. Пришел еще один и сказал: «Я знаю, сейчас сделаем». Принес веревку, закинул один конец и говорит: «Держи крепко, привяжись к себе». Тот привязался. «Теперь сядь на сук». Они потянули — он упал, лежит, еле дышит. На него смотрят странно, а тот говорит: «Вчера так Гоги из колодца вытягивали, сработало».

Когда у нас нет свободы выбирать, свободы реагировать, свободы увидеть ситуацию со стороны и выбрать способ действия, мы оказываемся в патологической ситуации. Треугольник становится нездоровым, когда роли в нем запрограммированы.

Но его патологичность еще и в том, что, казалось бы, вход в такую ситуацию должен привести к разрешению, а само по себе нахождение в ней стратегически ничего не решает. Ситуация остается прежней.

В гештальт-терапии вообще нет исходного слова «патология». Есть термин «творческое приспособление». Даже драматический треугольник легко назвать патологичным, потому что он приводит к неприятным чувствам, сложным последствиям, создает в отношениях что-то трудное. Но в то же время он существует зачем-то: люди не просто так выстраивают отношения именно по такой схеме, создают такую структуру. У нее есть функция.

Часто, только входя в отношения, мы испытываем амбивалентные чувства. С одной стороны, близость, к которой отношения могут привести, привлекает и притягивает. Быть принятым таким, какой я есть, — привлекательно. С другой стороны, пугает возможность оказаться отвергнутым, незамеченным, неувиденным или использованным. Мы входим в отношения одновременно со страхом и интересом.

Чтобы как-то обойтись с этой амбивалентностью, с этой противоречивостью, мы изобретаем способы действия. Есть чувства, а есть способ, которым мы действуем из этих чувств. Мы чувствуем ревность и начинаем давать пинки тому, кого ревнуем. Или чувствуем ревность и начинаем бить того, к кому приревновали. Или уходим, чтобы обидеть того, кто нас не заметил. Способы могут быть разными. Но за ревностью часто стоит страх оказаться брошенным или лишним здесь и сейчас, в этих отношениях.

Или мы действительно испытываем страх и изобретаем способ избежать ранения. Например, я вхожу в отношения, мне страшно получить отвержение, и я могу бросить человека раньше, чем он сделает это со мной. Как только я чувствую, что начинаю привязываться, я пугаюсь, что меня потом бросят. И, чтобы меня не бросили, делаю это первым. Потому что я уже знаю, чем это закончится.

В драматических треугольниках тоже есть контроль. Человек настолько сильно привязан к другому своими чувствами и реакциями, что, даже если уходит, всё равно снова и снова прокручивает это в голове. То есть никуда по-настоящему не ушёл. Это тоже способ удержать другого. Открыто признать свободу человека выбирать меня или не выбирать сложно и страшно. Тогда мы создаём такой способ отношений, при котором ему уже не нужно делать этот выбор. Зачем? Есть хорошие люди, которые сделают этот выбор за него.

Иногда страшно напрямую спросить о своей важности, значимости: «Кто я для тебя?» Тогда проще бросаться спасать, чтобы потом через свои действия получить подтверждение собственной значимости. И мы очень легко попадаем в ловушку создания жертв и тиранов. Не успеваем заметить тревогу, переживания, которые возникли до этого, а просто бросаемся что-то делать, потому что внутри некомфортно.

Например, мы видим, что человек страдает. Кажется, это хорошо заметно: если человек плачет, значит, он страдает. Это известный стереотип. Но те, кто занимается психологией подольше, знают, что плакать можно по-разному, от разных чувств, и сам плач тоже бывает очень разным. Он может быть адресован кому-то: «Отойди, я не тебе плачу, а маме». Он может быть очень гневным — таким, что, слыша его, вы чувствуете себя крайне некомфортно.

Можно плакать и от счастья, хотя это уже другое: в таком плаче скорее есть что-то приятное. Хотя, не знаю, кто-то выдерживает чувство счастья, а кто-то нет. Можно плакать от трогательности. Я, например, почему-то всегда плакала в садиках, когда смотрела детские концерты: меня это так трогало. Можно плакать от лука: режешь лук — и плачешь. А если в этот момент кто-то заходит и спрашивает: «Что ты плачешь, родная?» — главное, не говорить ему про лук.

Когда человек страдает, мы хотим ему помочь. Так принято. Тем более мы знаем про себя, что мы хорошие люди и помогаем другим. Но мы не успеваем заметить, что с нами произошло до того, как мы бросились помогать. Часто мы называем это поддержкой другого: он плачет, я дал ему платочки, чтобы поддержать, а эта сволочь кинула мне их в лицо. «Он отверг мою поддержку». А может, он её принял: «Спасибо, теперь мне есть чем кидаться».

Если у нас есть способность осознавать и замечать переживания, которые возникли перед действием, у нас появляется свобода выбора. Мы можем сделать ту работу, которая принята в терапии: осознать, что же это за переживания.

Подростки, то есть терапевты, работающие с подростками, подойдите к своим супервизорам.