2-я лекция

Как там слышимость? Слышно? Я вот здесь, вроде бы, вчера был, а только сегодня заметил, что лежат какие-то брёвна. Думаю: а что, вчера не видел? Не видел. А сейчас слышно?

Вот сейчас прошёл поезд. Мы знаем, что по расписанию в десять он должен пройти, наверное, руду какую-то везёт. Можно в это время помолчать. Зная некоторые закономерности, иногда можно не напрягаться, а подождать, пока поезд пройдёт. А можно всё время злиться и огорчаться: «Что ж такое? Только начинаем говорить — а он опять идёт». К этому надо как-то пристроиться, понять. А кое-что можно изменить. Вот трактор собирался ездить в это время — мы попросили, и теперь он не ездит. Это мы можем изменить. Попросить поезд гораздо сложнее.

Вчера люди рассуждали, о чём должна быть сегодняшняя лекция. Может быть, вы тоже размышляли. Поделитесь фантазиями. Конфликт? Давайте тогда конфликт. Мне кажется, это логично, такой вопрос задавался. Хотя у нас есть что сказать и о выборах. Выбор как конфликт: то ли туда, то ли туда. Есть конфликт как выбор формы. А не выбросить ли нам конфликт? Если я выбираю то, что хорошо умею, то, конечно, всегда буду выбирать это.

После вчерашней беседы я размышлял о Курте Левине. Мы уже называли этого автора. Он одним из первых начал изучать группы, их динамику и развитие; рассматривать группу не как набор личностей, а как новое целое, которое создаётся личностями, но не сводится к их простой сумме. У группы есть собственные характеристики, своя динамика, атмосфера. «Психологическая атмосфера группы» — его термин.

Левин одним из первых ввёл понятие конфликта в социальную психологию. Он рассматривал, как групповые процессы влияют на конфликты и как конфликты поддерживаются определёнными групповыми процессами. В частности, у него есть работа «Анализ семейного конфликта», где он исследует, как устройство семьи, её характеристики как малой группы влияют на количество конфликтов.

Там есть понятие пространства свободного движения. Оно связано с возможностью удовлетворять потребности в группе. Когда это пространство оказывается незначительным, когда потребности участников группы не удовлетворяются, накапливается напряжение, которое выливается в конфликты. В основном это конфликты типа «не так сидишь, не так сидишь», когда предмет не важен, а важен повод.

В целом имеет значение уровень напряжения в группе. Если взять наш интенсив, то это, конечно, не малая, а довольно большая группа. Но она структурирована, организована, не хаотична и не стихийна. Процессы малой группы здесь пересекаются с общими процессами. Если атмосфера интенсива, нашего общего пространства, содержит некоторое напряжение, оно может выливаться в том числе в конфликты: что-то накопилось, энергии внутри много, и она требует разрядки.

Разрядка возможна разными способами: поржать, поплакать, разозлиться и поорать. Можно ещё бегать кругами, заниматься спортом. Можно набухаться и вступить в непрерывные сексуальные отношения. Секс в алкогольном опьянении — с криками и слезами — почти идеальный способ. Но на группах есть ограничения. И не только на группах: приходить в изменённом состоянии сознания нельзя.

Интенсив ведь продолжается и после того, как заканчивается группа. Здесь он идёт более целостно: даже встречи после группы иногда могут чем-то отозваться. И важно сказать то, о чём, возможно, забыли предупредить: приходить на группу в изменённом состоянии нельзя, не просто не рекомендуется. У этого правила есть обоснование. Если вы в изменённом состоянии, вы не сможете воспринимать необходимую информацию и переживания, слышать своё тело и отвечать за то, что происходит.

Иначе разрядка останется разрядкой ради разрядки. Мы не сможем найти, где набралось напряжение. Просто разрядиться — ничего не даёт. Наверное, вы уже не раз испытывали это в жизни: возникает паттерн «опять напрягся, разрядился — и ничего не меняется». Результат всё равно не будет усвоен.

Есть интересная часть, связанная с характеристиками систем. Группы закончились, а интенсив идёт. Более того, он начался не три дня назад: у него есть история. Есть участники, которые приезжают сюда не первый раз, — носители истории и традиций. Те переживания, правила, нормы и ожидания, которые складывались когда-то давно, всё равно влияют на происходящее сейчас.

Вам известен эксперимент, с помощью которого изучали корпоративную культуру, или групповые нормы. Обезьян посадили в клетку, повесили бананы и били током, когда они пытались за ними лезть. Потом одну обезьяну убирали и помещали вместо неё новую. Она ещё не знала традиции, что за бананами нельзя лазить, и пыталась это сделать, а остальные её останавливали. Током уже не били, но ей не давали добраться до бананов. Через некоторое время так сменили всех обезьян. В клетке не осталось ни одной обезьяны, которую били током, но все знали, что за бананами лазить нельзя, и каждая предыдущая останавливала следующую новую обезьяну. Появляется табу, традиция.

Поэтому то, что происходит на интенсиве, отчасти задано его историей и контекстом, в котором он развивался и проходит, контекстом развития наших психотерапевтических сообществ. Когда я приезжаю сюда не первый год, сначала приезжаю клиентом, и меня знают как клиента. Потом в какой-то момент вижу, что мои товарищи уже терапевты, и думаю: а что же я ещё в клиентах? Всем известно, что терапевты круче клиентов. Тогда, если я ещё не учусь в программах, могу пойти учиться до второй ступени, чтобы получить право работать терапевтом. Или, если уже учусь в программе, могу заявиться терапевтом.

Так выстраивается иерархия сообщества. Это у нас от природы, от обезьян: без иерархии человеческие сообщества не существуют. Потом я езжу терапевтом, и понятно, что супервизор — это ещё круче. Начинаю хотеть в супервизоры. А там и тренеры, понятное дело. Такая традиция есть: люди ездят сюда постоянно, сравнивают себя с другими участниками, проверяют своё мастерство и статус. Если я чему-то научился, мне нужно приехать сюда и показать это.

Нужна ясная обратная связь — от клиентов, хотя это сложно. Клиент здесь не для того, чтобы давать терапевту обратную связь о том, хорошо ли тот работает: клиента интересует результат собственной работы. Но есть супервизор, который может что-то сказать, есть коллеги, которые посмотрят на меня в группе и скажут: «Ну да, ты действительно терапевт».

Пока я не получил этой обратной связи или не получил её достаточно, могут сохраняться переживания стыда и самозванства. Бывает, мне говорят: «Да ты хороший терапевт», а я сам знаю, что не очень. Возможно, я жил в условиях, где всё, чего достиг, всегда было немножко недостаточно. Вот сделал всё как надо, идеально, но всё равно: «А вот если бы ты сделал это быстрее...» Я привыкаю к тому, что, что бы ни делал, всё равно чуть-чуть будет нехорошо. И перестаю верить, что хорошо вообще может быть, не усваиваю признание.

Когда мы становимся супервизорами, мы тоже должны пройти эту часть. Когда уже достаточно её прошли, становится проще: если я пятый раз приехал терапевтом, значит, по праву. Или супервизором. Хотя иногда супервизору хочется поехать клиентом, но тогда возникает вопрос: как на это посмотрят люди? Что, его понизили? Тарасов с Вершининым уволили с должности супервизора? Нет, просто он может.

Появляется потребность соответствовать. И это не только нарциссическое сравнение, поиск себя и своей идентичности. Через других можно что-то понять о себе. Но потребность в конкуренции, сравнении и развитии не единственная. Желание соответствовать может быть связано и с невротической потребностью в принадлежности: я хочу, чтобы меня любили и принимали. Внешне это выглядит как конкуренция: я хочу здесь соответствовать. Но на самом деле мне важно, чтобы меня принимали и любили.

Это может быть и шизоидная потребность: если я не буду чему-то соответствовать, меня могут отвергнуть, выкинуть, исключить. И здесь теряется понимание, ради чего я это делаю. Можно ввести понятие фасада. Мы что-то из себя строим, изображаем, делаем. Это ярко заметно со стороны. Обычно говорят про американцев: там очень важен фасад — It’s okay, надо улыбаться, нельзя грустить, нельзя показывать, что тебе плохо. Но фасад есть везде. В России он другой: надо ходить угрюмым и суровым. Когда приезжают иностранцы, говорят: «Ужас, какая страна».

Но фасад выполняет важную защитную функцию. То, что у меня внутри, должно быть защищено, чтобы ко мне не лезли. Фасад также позволяет к чему-то стремиться и идти. Но если при этом я теряю себя, свою потребность, понимание, ради чего иду, расщепление усиливается. Я чему-то соответствую, но не получаю удовлетворения. Получаю только напряжение и бег. Не могу расслабиться и сказать: «Мне хорошо», потому что должен снова соответствовать. И уже неважно, из какой потребности — шизоидной, невротической или нарциссической — я это делаю. Главное, что я потерял себя.

Это заметно, например, когда человек стремится к определённым размерам тела — любым, которые, как ему кажется, будут нравиться другим. Он мучает себя, не ест, считает калории, гоняет себя. В этот момент он теряет себя и своё тело, перестаёт получать удовольствие. Зато у него есть нужные размеры. Самое грустное, что другие ему уже не нужны: всё вокруг этих размеров и строится. А нужны ли они кому-то на самом деле — уже неважно.

Если я долго делал фасад, чтобы меня видели определённым образом и чтобы у меня не было изъянов, то подпустить кого-то и показать, что есть нечто, в чём я сомневаюсь, чего боюсь или стыжусь, становится очень опасно. Нет такого опыта, и возникает тревога: примут меня или нет? Чтобы никого не подпустить, я заранее думаю, что они об этом думают и как отреагируют. Отчасти это можно назвать механизмом проекции, но этот механизм сложнее.

Тогда я оказываюсь в своём мире, в мире своих зеркал. Я вижу не реальность, а своё отражение, так пытаюсь найти себя в этом мире, как-то тренируюсь. Открыть глаза и посмотреть на реальность — ужасно и практически невозможно, особенно в первые три дня: слишком много внутренних нюансов, а проверить их невозможно. И одиночество становится неизбежным.

Но стремление соответствовать образцу — правильного терапевта, клиента или супервизора — неизбежно, особенно в начале процесса. Когда много неясности и неопределённости, мы ищем правила. Чувствительности ещё нет, мы не можем ориентироваться на свои чувства и потому ищем внешние ориентиры, запрашиваем их у тех, кто знает: «Скажите, а вот так правильно делать? А вот так?» Оказываться без координат, относительно которых можно себя сравнивать, очень сложно.

Франчесетти рассказывал об исследовании, которое он проводил с коллегами среди терапевтов, работавших с депрессивными клиентами. В выборке были терапевты разных направлений: поведенческого, гештальтисты, психоаналитики. Он описывал первый этап терапии, когда терапевт очень пытается сделать всё правильно и вылечить клиента — вне зависимости от концепции, к которой принадлежит. Через некоторое время всё это оказывается бесполезным.

В нашем случае стремление стать правильным терапевтом и всё сделать правильно тоже через какое-то время становится бесполезным. Мы боремся за правильность и за результат, эта борьба увлекает. Кто-то держится в ней дольше, кто-то меньше. Но затем мы сталкиваемся с тем, что она ни к чему не приводит, что усилия, потраченные на попытки всё сделать правильно, не дали особенного результата. Тогда возникает сложный переход, связанный с собственным бессилием, разочарованием или ощущением неполноценности. У терапевтов, работающих с депрессивными клиентами, иногда начинается собственная депрессия.

Есть понятие «дать партнёру сохранить лицо». Когда мы договариваемся, важно делать это так, чтобы партнёр не был унижен, иначе он начнёт защищаться, и договориться станет практически невозможно. Страх унижения тоже может удерживать нас, заставлять не сдаваться, всё больше и больше что-то демонстрировать, напрягаться, не выдыхая, и стараться всё сделать правильно. Чувствительность в этом месте снижается.

Может показаться, что возникающие конфликты — это что-то плохое, чего нужно избегать. Наоборот: конфликт сам по себе не плох. Хорошо, когда можно идти в точки напряжения и как-то их разрешать. Вопрос только в способах, которыми мы это делаем.

Пёрлз говорил, что конфликт важно довести до нужной точки, чтобы обе стороны были максимально проявлены. Это касается и внутренних конфликтов. Он говорил о конфликте как о выборе: когда я пытаюсь что-то выбрать, нужно дойти до максимума напряжения, чтобы обе стороны проявились максимально, чтобы обе потребности получили полное выражение. То же происходит и в межличностном конфликте.

Преждевременное разрешение конфликта просто уводит неразрешённую проблему под ковёр: она остаётся в фоне и, как говорит один мой коллега, воняет. Важно научиться говорить: не соглашаться заранее, не прятаться, не искать согласия любой ценой, а обнаруживать разницу и принимать её.

Если нам важно о чём-то договориться, это легче сделать тогда, когда каждая сторона проявлена и получила достаточное признание. Нужно только дойти до момента, в котором мы начинаем договариваться. А иногда это невозможно — и тогда невозможны сами отношения. Не всегда нужно договариваться: можно договориться о дистанции, и она может быть очень большой. Можно и поддерживать конфликт — это тоже способ чувствовать, что отношения всё ещё сохраняются.

Смотря какой конфликт. Сейчас в большой аудитории прозвучал конфликт интересов, а тема была интересная. Всё зависит от того, как мы будем это решать. Хватит уже про конфликт. Слышали? Люди слышали? Что вы знаете про манипуляцию? Когда мне самому сложно в этом быть, я привлеку кого-то — спасателей. Мы ещё к этому вернёмся.

Если чуть-чуть вернуться к Курту Левину и к полю: организм, попадая в поле, всё равно реагирует на установки — негласные или гласные, — в которые он попадает. Мы посмотрели на процессы, которые идут здесь, на интенсиве. Казалось бы, они должны развиваться немного иначе; мы даже слегка запутались, какие темы сейчас поднимаются в группах. Наверное, и вы тоже.

Приехало много людей, которые уже здесь были и идут со своими знаниями: зачем знакомиться, зачем в этом плане друг друга немного потрогать, если мы и так всё знаем? Мы видели этих людей уже два раза, и вроде бы достаточно. Но мы ведь постоянно меняемся. И важно посмотреть, какой сейчас я и какой сейчас другой, хотя мы уже виделись. Обычно мы это игнорируем и сразу переходим в фазу сравнения и соревнования.

При этом никуда не деваются переживания и опасения от того, что мы не виделись год, два или даже больше. Вообще-то не очень принято опасаться, присматриваться, немного потрогать другого, потрогать себя. Особенно хорошо это видно на детях. Когда живёшь со своим ребёнком и он растёт, ты ничего не замечаешь: вырос — и вырос. Но приходишь к друзьям и говоришь: «Ё-моё, Лена, твоему сыну два десять. Я же помню его годовалого: говорил ему “не лезь в воду, там глубоко”, а сейчас он мне это скажет».

Поле по Курту Левину — это то, во что вы попадаете и что уже что-то с вами делает. Даже события, о которых вы можете не знать, будут на вас влиять. Вы влияете на поле своим состоянием, а оно влияет на вас. На нас влияет и поле интенсива, которое формировалось в других местах. Влияет ситуация в мире и в стране. Уровень фрагментации, напряжения и некоторой пограничности тоже действует на нас.

Как это работает? Очень просто. Вы заходите в автобус и не знаете, что там было. А там люди ругались, был скандал, а теперь все молчат. Но вы заходите и начинаете чувствовать нервозность: что-то не так. Вам никто ничего не говорит, никто не ругается, но характеристики поля — через напряжение тела и всё остальное — вы всё равно улавливаете. И думаете: со мной что-то не то, я какой-то раздражённый, напряжённый. Соответственно, пытаетесь решать это напряжение каким-то привычным способом.

Такого напряжения у нас было достаточно и в начале, и сейчас оно будет появляться. Интересно исследовать его через себя и через других. Не только конфликты: конфликт может находиться в разных точках, в разных фазах развития. Он может быть способом что-то разрешить.

Мы говорим о поле, о динамике развития групп. И видно, что и интенсив, и группы, и каждый из нас за это время будем находиться в разных состояниях. Мы начинаем в одном пространстве, потом оно меняется — и мы меняемся вместе с ним. Состояние пространства, группы, интенсива влияет и на конфликты. Конфликт становится феноменом этого поля.

Если в начале встреча связана с безопасностью, то конфликты часто существуют как способ эту безопасность выставить, как реакция на страх. Мы в основном орём друг на друга со страха, ещё толком не разобравшись. Внутри накопилось, ты не видишь, кто рядом с тобой, с кем, собственно, разговариваешь, — открыл рот и заорал.

Это сложная ситуация: представьте, что вы с закрытыми глазами от страха машете руками. Точно кого-нибудь зацепите, и вас тоже зацепят. Это в каком-то смысле неизбежная точка. Любые отношения, любое приближение будут нести дискомфорт на разных этапах развития — и в начале, и в середине.

Забавно, что если конфликт развивается до максимума, то он как раз разрушает безопасность. Мы замечаем, что становимся опасны друг для друга, можем друг друга поранить. Хотим безопасности, хотим успокоения, но, включаясь и засасываясь в конфликт, ещё больше всё разрушаем и ещё дальше отдаляемся.

Одна из возможностей — обнаружить свой страх за агрессией. В конфликте хорошо видна агрессия: «Я злой, потому что этот дебил». С другой стороны звучит точно такой же текст: «Я злой, потому что этот дебил». В своём развитии конфликт усиливает эти позиции: всё больше «я хороший, а другой дебил». Но если у меня есть способность осознавать, я могу за своей агрессией обнаружить страх, увидеть, что испугался.

В начале конфликт важен как возможность проверить себя и другого: как это — быть вместе? Но если средство проверки чрезмерное, ты вроде бы проверил, но рядом никого не осталось.

Это опасное место, особенно если вы не привыкли конфликтовать. Если конфликт всё время отодвигается и считается чем-то, в чём лучше не участвовать, то не находятся способы нормально в нём присутствовать.

Расскажу простой пример. Пришла пара — муж и жена, у обоих второй брак. В первых браках они конфликтовали, ругались. Когда решили быть вместе, договорились вообще не ругаться и не конфликтовать. Через двадцать лет они пришли на терапевтическую сессию, потому что не понимали, зачем они вместе. Ничего не возбуждало, не интересовало.

Конфликтовать нормально, просто нужно этому учиться. Я сказал мужу: «Ну давайте, найдите уже что-нибудь, надо конфликтовать». Мы и вас здесь призываем конфликтовать, но по правилам: не унижая, не физически и не словами, а отстаивая свои ценности.

Мужу не нравилось, что жена утром пьёт кофе на лоджии и курит. Двадцать лет он терпел, а потом решил поконфликтовать. Пришёл и сказал: «Не кури, мне это не нравится». Она ответила: «Хорошо». Он говорит: «Не работает». Это смешно, но когда люди так живут, это становится нормой.

Так что призываем вас конфликтовать. Под присмотром тренеров давайте учиться конфликтовать. Чем раньше конфликтуешь, тем лучше. В домиках бывает так: сидишь, терпишь, терпишь, терпишь, а потом вырывается. «А что хочешь?» — «Ну, потише». — «Да какой потише?»

Сегодня не забудьте про передачи тренировок. В расписании — в восемь часов, посмотрите его. И ещё: вы не должны убирать домик, поэтому кто не записался, подойдите в администрацию и запишитесь.