Про наставничество и коллегиальность

Доброе утро, всем привет. Мы сначала проверяем, насколько нас слышно, настраиваем микрофон. Кажется, аудитория постепенно подтягивается: раньше она выглядела больше, а сейчас, наоборот, кажется, что людей очень много.

Основная идея этой лекции в том, что мы будем читать её вместе с Антоном. Больше пока ничего специально не придумали. У нас есть довольно длительный опыт отношений учителя и ученика — лет десять, наверное, в сумме. Но то, что происходит сейчас, — некоторое изменение: мы начинаем выходить на более-менее равные позиции. При всём этом Слава остаётся моим учителем, и разница между нами видна — и в опыте, и в том, из чего этот опыт состоит. Но сейчас это наша совместная деятельность в общем пространстве. О том, как она выстраивается, мы сегодня отчасти и хотели поговорить.

Может быть, поговорим и об отношениях, которые существуют как вертикальные: когда кто-то главнее, а кто-то подчиняется, — и об их динамике, о том, как они меняются в течение жизни. Возможно, затронем мужской путь в этом процессе: взросление, собственное развитие, профессиональное и личностное становление. А может быть, в какой-то момент поймём, что нам не хватает женщины, и позовём кого-нибудь из присутствующих здесь дам, чтобы добавить другую сторону. Не только же мужчина развивается.

Сейчас, когда мы начинаем говорить, я чувствую, что мы совпадаем в этой идее, и это придаёт мне уверенность. Сначала я воспринимал аудиторию просто как большое количество людей, и основным переживанием был испуг: я вышел, меня стало видно, и не очень понятно, что с этим делать. А сейчас мы переглядываемся, говорим что-то похожее, и я начинаю дифференцировать близкое. Из этого делаю вывод, что волнение спадает и появляется интерес к тому, что здесь будет происходить.

У нас есть история подготовки к этой лекции. Вчера на тренерском сборе мы обсуждали, как всё должно выглядеть. Было две возможных пары для выхода: мы с Антоном и ещё одна. Решили прийти сюда перед лекцией, встретиться и понять, кто будет читать. В итоге получилось, что пошли мы. Специально не готовились и ничего подробно не обсуждали: это была моя идея — предложить Антону выйти и уже здесь ориентироваться, чтобы всё происходило совсем вживую.

Утром я проснулся немного простывший, с ощущением, будто поднимается температура. Подумал: «Ну куда я пойду читать лекцию с температурой?» И тут мелькнула мысль: Антон-то хотел, а без меня он не пойдёт, потому что нас поставили парой. Нехорошо как-то, надо поддержать. Не знаю, то ли от этой мысли, то ли от того, что рядом была жена, но я стал чувствовать себя лучше. Когда дошёл сюда, обнаружил, что вполне бодр, только с насморком. Вот такая история.

Я подумал, что поделюсь частью своей истории, которая касается учителей в моей жизни. Мне сейчас сорок шесть, скоро сорок семь. Пока я рос и развивался в профессии, рядом оказывались разные люди, которые каким-то образом направляли меня, показывали, куда идти.

Один из первых — мой учитель по единоборствам Юра Белов. Он умел заражать энергией и творчеством. Мы не только учились красиво бить друг другу по лицу — чтобы это было эстетично, а не просто мордобой. Это был умный человек с образованием физфака, который умел снимать кино. Мы даже сняли фильм для «Весны физфака», он назывался «Конец чёрного властелина».

Я играл одну из главных ролей. Это был немой фильм: Юра сказал, что если мы начнём говорить, получится чёрт знает что, а немое кино можно снять и с непрофессиональными актёрами. По сюжету студенты приезжают на турбазу и обнаруживают дыру между мирами. Оттуда появляются ниндзя и похищают одну из девушек, за которой подсматривал один из друзей. Он собирает нас — разгильдяев: кто с женщинами развлекается, кто пьёт, кто в шахматы играет, — и мы идём её спасать. Сначала мы всех бьём, потом приходит чёрный властелин и бьёт нас. А затем один из сильно пьяных товарищей случайно бросает бутылку и попадает чёрному властелину по голове. В итоге мы побеждаем.

Но суть не в фильме. Это был человек, за которым удобно идти: он не только говорил, как надо делать, но и делал что-то такое, от чего ты чувствовал, будто сам можешь это делать. Будто у тебя много сил, творчества, ты способен создать что-то интересное и важное.

Это пришлось на мой юношеский возраст, когда отец отходит в сторону и с ним развиваются конкурентные отношения. Отца хочется как-то обыграть. Но обыграть отца и остаться в пустоте — довольно опасное дело. Нужно, чтобы рядом был учитель: вроде не отец, но в каком-то смысле заменяет его роль.

В возрастной психологии есть исследователь Левинсон, уже умерший, который проводил исследования взрослых мужчин. У него есть задача, называемая «найти наставника». Начиная с юношеского возраста и ещё какое-то время дальше, нам для профессионального роста и развития важно найти человека, который как будто сменит родителя своего пола, с которым мы входим в конкуренцию. Это называется мировоззренческой конкуренцией: мы соревнуемся в том, кто лучше видит жизнь. «Я правильно вижу мир, а ты уже старый».

Моё юношество пришлось на времена развала Советского Союза. Отец занимал какой-то пост и очень переживал из-за происходящего. А я был молод, полон энергии и воодушевлён открывшимися перспективами. Мы недавно с ним об этом говорили. Я спросил: «Как же ты переживал?» Он ответил: «Жалко, конечно, что Союз развалился. С другой стороны, что они, не могли накормить народ?»

Если мы конкурируем с отцом, то часто опираемся на наставников или, как мы с Андреем иногда говорим, на дядю. Есть дядя, который позволяет отойти от отца, учит немного другому и даёт возможность рисковать. Учитель действует примерно так же: какое-то время ты у него учишься, а потом уже начинаешь рассказывать учителю, как надо.

В моей истории были и другие учителя: Данила Нибант Волков, профессор Мешков Иван Фёдорович, светлая ему память. Это мужчины, которые многое показывали: куда идти и как туда идти. Но в какой-то момент начинаешь борзеть: кажется, что ты уже лучше знаешь, как жить. Хорошо, если рядом есть кто-то, кто скажет: «Слава, так нельзя». И важно ещё суметь это услышать, прислушаться, довериться.

Когда ты что-то делаешь, хочется это показать и тем самым отделиться от учителя. Один из способов отделиться — немного всё обесценить: «Ты, конечно, много мне дал, большое тебе спасибо, но, в общем-то, это было так себе. И я вполне мог бы сам чего-то достичь». На таком обесценивании вроде бы можно отделиться, но потом возникает вопрос: как смотреть учителю в глаза?

Это процесс, который должен как-то пройти. Когда на обесценивании отделяешься, какое-то время ещё хватает запала и опоры, полученной в отношениях. Как будто разогнался, получил ускорение и по инерции продолжаешь двигаться. Но потом силы заканчиваются: оглядываешься вокруг, а рядом уже никого нет. И что тогда делать?

Мне кажется, это опасный период. Мы начинаем развиваться, получаем хорошую опору, чувствуем, что многое получается, — и появляется нарциссическое стремление сказать: «Я сам всего достиг. Эти люди устарели, они уже ничего не понимают. Сейчас другой мир, надо делать по-другому». Легко уйти в обесценивание, потому что мир сейчас нарциссичный: надо нестись, хватать, захватывать территорию. Захватил одну — уже другая требует внимания. Так мы обесцениваем опору и в итоге оказываемся впереди на коне, в окружении неизвестно кого.

Это часто происходит примерно в районе тридцати лет: до тридцати ты чего-то достигаешь или после тридцати бросаешься достигать ещё сильнее. И теряешь людей, которые вроде бы просто присутствуют рядом, иногда даже непонятно что делают, может быть, сидят и ворчат: «А вот это ты сделал, а вот это не сделал». А ты думаешь: «Да вы меня только тормозите, без вас я достигну ещё больше». Хорошо, если найдётся учитель, который не слишком больно, но в нужном месте остановит.

Когда, сильно оторвавшись, оказываешься в одиночестве, чтобы вернуться, приходится осознать ценность всего, что происходило, и собственную нуждаемость в этом. И тут возникает конфликт. С одной стороны, важно показать, что всё сделано самостоятельно. С другой — признать нуждаемость в другом, в старшем товарище или товарищах, которые многое вложили в тебя, чтобы ты смог чего-то достичь.

Показать эту уязвимость очень сложно. Если её показать, начинают закрадываться сомнения: «А вдруг это не я сделал? А вдруг я всю жизнь буду нуждаться в старшем товарище, который будет мне помогать? Так и останусь инфантилом». А это стыдно. Помимо нуждаемости накрывает стыд, и вокруг образуется вакуум. Нельзя погрузиться в себя и найти там опору, потому что внутри эта потребность в другом. Но и выйти к людям невозможно: стыдно смотреть в глаза тем, кого своим обесцениванием ты задел. Точка, в которой оказываешься, — изоляция. Это очень неприятно.

Сейчас я ловлю себя на довольно тонком переживании. Впервые мы с Антоном читаем лекцию так, чтобы по-настоящему делать что-то вместе. Я замечаю, что у нас получается. Замечаю, что ты, Антон, вполне неплох и на тебя здесь можно опираться. И это очень тёплое переживание, с оттенком гордости.

Когда ученики вырастают и добиваются успеха, в этом есть гордость: есть твоё вложение в то, что они этого достигли. Это чувство греет и даёт ощущение силы. Если говорить об отношениях с детьми, в данном случае — с сыном, то он чего-то достиг, а ты чувствуешь, что в этом есть и твоя часть, что это и твой успех тоже.

Но прийти к этим чувствам не так просто. Мы говорим о пути взросления и отделения. Пока мы идём по нему, вертикальность отношений ясна: я старше и главнее, он младше и подчиняется. Тем, что он подчиняется, он делает меня главным. Но постепенно он растёт, становится сильнее и хочет, чтобы замечали его силу.

Когда растут мои ученики или сын, у меня тоже есть свои переживания, своя история, возможно, болезненные моменты в ней. Вовсе не факт, что я гармоничная личность. Может быть, подростковый период, когда начинается отделение и бунт, для меня невыносим. И тогда, когда сын или ученик взрослеет и бунтует, я почему-то чувствую сильное обесценивание, болезненность и выдаю аффективные, жёсткие, унижающие реакции. Потому что в этом процессе есть что-то непереносимое.

Мы можем даже не осознавать этого. Но когда дети растут, в определённом возрасте мы вместе с ними проживаем что-то из собственного такого же возраста. Они входят в этот период, и оживают наши тогдашние переживания. Мы даже не знаем, откуда они взялись: они просто вдруг появляются. Если не проделать работу по осознаванию, не заниматься своими чувствами, а просто реагировать, всё может стать очень драматичным.

Период отделения для ученика тоже непрост. Я расту, добиваюсь успеха и в чём-то обыгрываю учителя, потому что это здорово — обыграть учителя. Если я его обыграл, значит, я вообще молодец. Но потом мне нужно, чтобы кто-то этим погордился. Я прихожу к учителю и как будто говорю: «Смотри, как я тебя уделал. Понравилось?»

С одной стороны, доказывать уже ничего не нужно. С другой — хочется довести это дело до конца. Пока процесс идёт, мы в нём находимся, и ещё непонятно, чем всё закончится. Сначала от хорошего становится немного настороженно. Но при этом очень важно доверие. Я доверяю, что то, что ты говоришь, — правда, что в итоге ты меня не подставишь, останешься здесь со мной в этих наших позициях, и мы доведём это дело до конца. Это даёт мне опору и делает наше взаимодействие целостным.

Это важный момент: ты говоришь, что веришь, что я не подставлю. При этом у меня возможностей подставить Антона больше, чем у него — подставить меня. Многое зависит от того, как ты строишь отношения со мной, когда мы перед аудиторией. Ты аккуратен, не несёшься куда-то, не оставляешь меня, не подставляешь так, что мне приходится защищаться.

Мы на виду, и наши отношения тоже на виду. Вы смотрите на нас, и это испытание. Но, похоже, вы смотрите с каким-то теплом, потому что я не чувствую здесь стыда. Мы говорим об очень уязвимых вещах, но это течёт само: они всплывают, об этом можно говорить. Это показатель того, что вы, как аудитория, тоже где-то с нами, тоже в этом процессе. Нет ощущения, что вы сидите и думаете: «Вы вообще будете материал-то рассказывать или где?»

Спасибо, что признаёшься. Когда ты говоришь честно: «Да, есть такое, бывает», — это уже совсем другое общение, это открытость. Тогда мы можем коснуться материала. А что тебе важно, чтобы мы рассказали? Может быть, есть что-то из женского опыта, что могло бы добавить животрепетания в наши лекции?

Я сейчас думаю о мужских отношениях: есть ли место женщине в отношениях мужчин? Не знаю, может быть, кто-то из женщин выйдет и что-то добавит. Лена, может, ты выйдешь? Мы с Антоном отдельно, женщины немного отдельно, и это можно по-разному изменить. Только не сразу напугать этим животрепетанием. Скажи что-нибудь: что приходит?

«Не знаю. Просто сейчас ты сказала: “Вы никого не забыли”. И правда, это так, потому что я учился у Славы и Полины. Сейчас животрепетания добавляется больше, потому что здесь есть два человека, благодаря которым я сейчас здесь стою. Это пока всё, что я могу сказать».

Немного усложняется система. «Я подумала, что вышла и сразу оказалась здесь с женой своего мужа, и это сразу изменило ситуацию. Но одновременно выходила Полина, которая была учителем Антона, и это тоже меняло ситуацию в процессе. Можно было заметить даже без слов, как это влияло на пару мужчин и как это влияло на меня, когда Полина выходила. Я тоже чувствую, что пора идти».

Мне кажется, это было бы полезно. Возможно, в этом эпизоде была необходимость сохранить границу именно мужских отношений, не допуская внутрь женщин. Важно, чтобы женщины оставались со стороны и что-то добавляли, не вторгаясь в границы и не разделяя нас, а обозначая, что эти отношения значимы. Как если мать не влезает в отношения отца с сыном, а остаётся в стороне. У неё есть свои отношения с сыном, свои отношения с мужем, а это особенная территория. Так же, наверное, существуют отношения матери и дочери, куда не влезает отец. Это их территория, в которой важно ничего не испортить и границу которой важно удерживать, охранять.

Когда мы оказываемся вдвоём, возникает что-то, чего не может возникнуть, когда здесь есть женщина. Это требует наших больших усилий. Если появляются женщины, я точно отвлекаюсь, теряю концентрацию и возможность оставаться с тобой на одной волне. На появление женщин невозможно не реагировать: я мужчина. От меня как будто ожидается, что при появлении женщин моё поведение и реакции изменятся, и я волей-неволей в это включаюсь. Тогда это перестаёт быть нашим с тобой мужским процессом.

И в то же время наши мужские отношения нуждаются в признании со стороны женщин. Когда мы оказываемся в значимых для нас связях, важно, чтобы значимые для нас обоих женщины или женщина что-то сказали нам снаружи. Как на группе: мужики поговорили, а женщина говорит: «Слушайте, какой клёвый у вас был разговор». Это значимо, это поддержка того, что происходит внутри, обозначение границы и уважение к ней.

Схема получается довольно сложная. Вы видели, как всё меняется: выходит Полина — возникает некоторая тройственность. Мы два тренера, а Антон — наш ученик, и это уже немного меняет ситуацию, добавляет отношений. Выходит Лена — и система ещё больше запутывается. Как в этом многообразии взаимосвязей что-то выделить, разграничить, увидеть? Как иметь чёткие границы, чтобы дать чему-то развиться именно здесь?

Я думаю, что могло бы стать опорой, чтобы всё это возникало, что позволило бы нам удержаться в этой структуре и найти в ней своё место. Мне кажется, это некоторое уважение — уважение друг к другу. Было немного про унижение: уважение без унижения. Когда то, что я признаю тебя более старшим, не унижает меня, не выбивает из-под меня опору. Это то, на что я могу опереться и в чём могу остаться.

Тогда я остаюсь вместе с тобой, и мы как будто удерживаем эту границу вместе. Возникает общность, которая становится важной: делать что-то вместе. Мы можем быть рядом, но делать это по отдельности. Но если мы делаем это вместе и есть это ощущение, тогда в наш процесс добавляется что-то более важное.

Нам пора делать паузу. До конца осталось несколько минут, и, чтобы концовка оказалась интегрированной, нужна эта пауза. Может быть, у вас есть вопросы, отклики или нам ещё что-то придёт.

Вопрос был о том, похоже ли отношение учителя и ученика на отношения отца и сына: что испытывает отец, когда вырастает сын? Там тоже есть период конкуренции, который нужен сыну, чтобы развиваться и чувствовать себя сильным. Он демонстрирует отцу, что умнее, что лучше видит мир, видит его правильнее, и обесценивает отца. Это так называемая мировоззренческая конкуренция. Она нужна, чтобы сформировать мировоззренческую отдельность: я могу сам видеть мир так, как считаю нужным.

За этим обесцениванием не так просто увидеть сам процесс развития. У нас сын взрослый, и с ним становится невозможно спорить: упрётся — ничего не докажешь. Но есть понимание, что для него это важно: так он сам развивается, умнеет.