Наверное, надо что-то сказать про нас, потому что мы представляемся только в начальном интенсиве. Я Денис Кучаков. Я практикую давно, начинал с зависимости, поэтому по тем лекциям, которые сегодня мы с Галой будем читать, думаю, я что-то понимаю.
Меня зовут Галина Елизарова. Так нормально слышно? Хорошо. Я буду стараться без микрофона, но если голос будет снижаться, вы мне как-то махните. И вы тогда тоже соблюдайте внимание и не разговаривайте, потому что это волнительное мероприятие и требует усилий. Это и у вас усилие — сидеть на стуле и при этом шептаться, так что будем гармонизироваться вместе.
Меня зовут Галина Елизарова, я ведущий тренер, веду первые и вторые ступени. Специализируюсь на психологии, работаю со всеми удовольствиями и патологиями, которые с ними связаны. Азовский интенсив я очень люблю. Два года его не было, и сейчас я довольна, что вообще приехала.
Тема нашей лекции — про границы и агрессию. С этими понятиями будем пытаться за 45 минут как-то разложить. Я думаю, что границы и агрессия — очень важные компоненты для построения отношений с привязанностью. Интенсив уже прошел зону построения безопасности: кто как мог, тот так ее и построил — кто-то хорошо, кто-то не очень, кто-то средненько. Но это реальность, и с ней нужно обращаться, потому что после построения безопасности мы начинаем строить отношения.
Когда безопасность более-менее выстроена, «лес известен»: понятно, где живут хищники, а где травоядные, куда можно ходить, куда нельзя. Мы себя относительно ровно чувствуем и можем заметить других людей, заинтересоваться ими, двинуться им навстречу. И здесь, понятное дело, есть развилка. Если безопасность построена плохонько, «так себе», и мы чувствуем тревогу, боимся, что нас отвергнут, что мы никому не нужны, что мы какие-то «не очень», а все вокруг «очень», то мы, скорее всего, двинемся по пути конфлюенции, зависимости — в такую пограничную зону, где трудно различить, где я, где не я, где другой, где моя территория, где чужая. И можно потеряться: кто я — терапевт, супервизор, клиент, тренер.
Либо мы потратим усилие на построение собственных границ, используя для этого энергию агрессии. Тогда мы сможем выходить с людьми на границу контакта, которая одновременно нас и объединяет, и разъединяет. Это такая диалектика границ контакта: мы одновременно и объединились, и разъединились, сохраняя свою отдельность и автономность.
Если мы этого не делаем, то агрессия, которую выделяет организм, не тратится на строительство границ. Здесь агрессию я имею в виду как энергию. Обычно акцент на агрессию делается так, будто это что-то чрезмерное и разрушительное, но агрессия — это энергия, которая может нас продвигать. Если мы делаем акцент на агрессивности как энергии, то можем развивать чувствительность: понимать, чего я хочу и как я могу это получить.
Важно сказать про агрессию отдельно. Первое знакомство с агрессивностью, с агрессивными переживаниями у ребенка происходит, когда начинают вырастать зубы. Вспомните: предентальная, дентальная фаза, «зубковая» — когда ребенок только получает от матери, и мать является единственным человеком, который удовлетворяет витальную потребность младенца. Не будет мамы — вообще ужасно. И с появлением первых зубов это первое знакомство ребенка с агрессивностью. Как мама реагирует на эту агрессивность, так дальше формируется отношение ребенка к миру.
Ребенок может кусать грудь, и мама может по-разному реагировать: ударить, забрать грудь, остановиться, оставить голодным, переключить внимание, дать бутылочку. И на этом выстраивается граница между потребностями ребенка и реакцией среды. Потом мы такими же разными способами появляемся в мире: либо ожидая, что мир безграничен и должен безгранично давать «большую грудь», которая всегда будет давать молоко, либо замечая, что грудь истощилась, молока уже нет, и, может быть, ножки уже крепенькие — можно самому ходить, изведывать и добывать пищу.
А если не замечать, что реальность изменилась, то вырастают такие взрослые «детины» с требованиями: «А шуба появилась. А как она появилась? Черт его знает». Остальное — ножками потопать, истерику закатать, и мир должен прогнуться. Но реальность другая: она тоже чего-то хочет. Это обоюдный процесс моих желаний и желаний других. И вопрос — как мы в этом можем группироваться, как мы можем быть вместе.
Если мы не замечаем, что реальность изменилась, мы пытаемся натянуть старую картинку мира на то, что происходит сейчас. Я не готов строить с этим миром новые границы, не готов тратить усилия, хочу, чтобы все осталось как было. Пример — здесь, на интенсиве. Три года назад интенсив разделился, и когда-то здесь правда было 340 человек. Многие едут именно на тот Азовский интенсив, который был три года назад, но здесь поменялось все: количество участников, их состав. Сейчас больше участников из России, раньше было больше участников из Украины. Это были другие отношения, другая энергия, потому что мы все-таки немного разные. Поменялась тренерская команда, поменялась геополитическая ситуация — непонятно, в чем мы находимся и как к этому относиться. Но очень хочется приехать на тот старый Азовский интенсив.
И вот эта идея «продолжения» — хочется, чтобы мир зафиксировался: «Счастье, не уходи, мгновение, ты прекрасно», хочется продлить это ощущение на всю жизнь. Но тогда можно пропустить новое, которое предлагает опыт. То же самое происходит и с клиентами, и с нами как с тренерами или участниками: мы можем пытаться извлечь те же формы, подтвердить свою реальность, картинку «как было тогда». Иногда это удается — можно проламывать и продвигать напротив сидящего тот мир, который я привыкла и знаю, с пеной у рта доказывать, провоцировать формы, которые мне знакомы.
Знакома форма агрессивности, которая была, например, в семье, и я понимаю, как с ней обращаться. Знакомо отвержение, знакома любовь, знакомы переживания, которые я знаю. Они могут меня не устраивать, но они понятны. И когда мне предлагают что-то новое — «попробуйте, Виктория Викторовна, измените поведение, и что-то в вашей жизни поменяется» — я могу долго думать и фантазировать, что мне мучительно и непереносимо, но при этом ничего не менять. Только наши действия могут изменить поведение и окружение вокруг нас.
Когда мне предлагают хотя бы увидеть, что передо мной сидит, я начинаю замечать другие формы. Но привычка сильна: я просыпаюсь и по привычке пью кофе — знакомое ощущение, привычно. И тогда я не чувствительна к себе: хочу ли я сейчас этот кофе, или хочу просто побыть сама, выпить воды. Я проскакиваю зону контакта с собой прежде всего, зону знакомства с собой новой.
«Я» рождается в точке контакта с вами. И вы можете это мое «я» увидеть, а я могу предъявиться со своей грани, своим «я». Я понимаю в себе, что могу быть такой, такой и такой — и это замечательно. И другой может быть таким, таким и таким. Но если бы я сразу предъявлялась всеми своими «я», то это было бы как картина Пикассо: поломанные формы, замечательные, но их надо рассматривать, дистанцироваться или приближаться. Хочу ли я приближаться или хочу дистанцироваться — это тоже про границы.
Сеттинг, который предлагается на интенсиве, эти рамки, очень важны. Невозможно посмотреть на картину, если у нее нет рамки: она будет скручиваться. Рамка важна — как пришел к вам человек и каким он уходит. Только в этом отрезке можно увидеть, как я располагаюсь в этом. В жизни мы пробегаем, торопимся, участвуем в мероприятиях, а здесь вам дан час, 40 минут с супервизором, и за это время можно увидеть, как человек живет.
Мне нравится фраза: «Человек как лужу переходит, так и живет». Эта «лужа» — ваш терапевтический час. Как вы расположились сейчас с клиентом или супервизором, так вы, в принципе, и живете. А если хотите что-то поменять — берите кисти и начинайте эту картину с этого часа по-своему, как вы бы хотели. Но если холст — живой человек, ему тоже может быть больно, если сильно надавливать и продвигать свою реальность.
Я вот слушаю и думаю: а что будет, если ту энергию, которая есть в отношениях, не направлять на отстройку границ? Зачем нам это все? Ну топчется кто-то по моей территории — ничего. Ну клюем на свои интересы ради интересов других — зато людям хорошо. И вроде ничего: зато я важный, ценный человек, меня никогда не бросят, я хороший. А сам-то пожертвованный.
Но энергия-то есть, и если она не тратится на строительство границы, она начинает летать как шальная пуля, искать выход. А выход, когда она накоплена, всегда деструктивный: надо что-нибудь разрушить. Например, какой-нибудь сейфинг: всем договориться и перенести группу на полчаса раньше — «а почему нет». Подумаешь, что кто-то это придумывал, старался, балансировал, думал, как лучше, чтобы никто никому не мешал. А мы просто возьмем и перенесем, потому что мы такие.
Или пойти и уплыть куда-нибудь далеко в море, чтобы все точно ощутили потерю, чтобы люди волновались. Так это начинает проявляться. Или проявляется в отношениях, когда меня охватывает аффект: я сам не понимаю, почему к этому человеку испытываю такие чувства, что хочется разорвать его в клочки, или убежать, или разрушить что-то вокруг.
Когда я выстраиваю границы, я понимаю: есть проекты моей жизни, проекты отношений, то, во что я вкладываю силы. Это становится ценностью, и я становлюсь немного заложником своих ценностей. И когда они меня перестают устраивать, меня начинает злить. Но если я это осознаю — что что-то было, а теперь начало мешать, — тогда я выбираю, что я могу разрушить, чем могу пожертвовать. Я могу построить новые отношения с изменившимся миром, с изменившимся человеком. И человек может построить другие отношения со мной, если захочет сделать это усилие. Не все в моих руках.
Я могу предложить то, что могу сделать я. Я не могу строить границы в две стороны, как стену: с одной стороны я кладу кирпичи и с другой тоже, чтобы она равномерно росла, чтобы отношения были «ровными», развивались по моему плану. Это романтично, но правда в том, что такие границы часто превращаются в заборы между людьми.
Можно выстраивать заборы, а можно мосты. Если я про свои границы хорошо понимаю, мне не нужен другой, чтобы он их выставлял за меня. А когда я не чувствительна к себе, не чувствительна к среде, не чувствительна к полю вокруг, я начинаю проламывать свои желания и чрезмерно куда-то нести. Тогда меня может остановить только среда, кто-то другой: сказать «стоп» и выстроить этот забор. Эти заборы бывают болезненными, потому что когда я выставляю границы, это всегда агрессивно: «стоп, остановись». И по инерции другой может еще какое-то время бежать, но остановка в этой точке неизбежна.
Если я наблюдательна к другому, к тому, что происходит, я могу заметить, что иногда я несусь в такие места, где, очутившись, понимаю: я вообще в одиночестве. Я очень чего-то хочу и так сильно к этому иду, что не замечаю, куда я добралась. Да, цель достигнута, но жизнь потеряна: она промчалась, и я не заметила, что есть листочки, трава, море, погода, которая меняется. Перед глазами была цель, и я любым способом хочу ее осуществить. Цель прекрасна, но что-то еще, помимо цели, проходит мимо.
Мы так боролись за семейное счастье, что потеряли друг друга. «Давай поговорим», — говорит жена, и с этой фразой уже чувствуешь, что сейчас будет какое-то крушение. Иногда не стоит слишком многое прояснять: стали прояснять отношения — и разрушили. Может быть, лучше присмотреться, поменять что-то, увидеть другого со своими потребностями и желаниями. Не я единственный такой «сынок», вокруг которого весь мир должен танцевать, только потому что «я тебя выбрала». «Я тебя выбрала — теперь ты мой раб, мой паж, который будет носить стул и удовлетворять мои потребности» — такая идея иногда продвигается в отношениях.
Когда у меня есть силы, я могу многое делать для себя, и мне это даже доставляет удовольствие. Я готова к этому метаболизму: есть потребность в отдаче, есть потребность в получении. И в то же время, когда я истекаю, я хочу отдохнуть. И важен другой, который тоже может мне что-то дать и позаботиться обо мне. Это метаболизм в паре. Автономность — это хорошо, но все достижения, как правило, с кем-то. Мы рождаемся и мы с кем-то. Мы социальные личности.
Когда я практиковал в наркологических клиниках, там несложно вылечить зависимого, как-то смотивировать. Сложно изолировать его от его семьи, которой, по сути, нужно, чтобы он продолжал употребление, потому что они уже так привыкли жить: у них расписано все, деньги выделены на реабилитацию, смысл жизни есть, они приспособились. А тут он говорит: «Знаете, а я не буду больше». И они: «Как так вообще? Ты что, поменялся?» Люди за это бились достаточно долго, вкладывали средства.
В отношениях точно так же: есть долгосрочные отношения, я в них очень давно, эти отношения — мой проект. И вдруг я приезжаю на интенсив и замечаю, что мне уже не настолько хорошо: мной пользуются, я забиваю на свои интересы. Я в радостных чувствах звоню домой и говорю: «Я все понял, это страшное использование, сейчас я по телефону отстрою границы, сейчас разберемся». И понятно, что в ответ вряд ли будет «масляный массаж». Скорее будет вспышка агрессии, которую потом трудно нивелировать.
И вот в этой точке выбора, когда мы идем в отношения с новой, изменившейся реальностью, сами немного изменившиеся, важно сохранять баланс. Чтобы не начать западать либо в контрзависимость, либо в изоляцию; чтобы вместо нормальных границ, в которых может существовать привязанность, не выстроить «кирпичную китайскую стену», за которой можно жить, но одному.
Здесь важна отстройка фигуры и фона — гештальтическое понятие. Когда я правда могу увидеть, как я обращаюсь с тем, чего хочу, и как я могу «придать форму» своему переживанию. Есть ситуация, она случилась — как я могу с ней обходиться? Я могу подавить переживания, ретрофлексировать. Могу на языке болезни предъявить потребность: заболеть, и если ты меня увидел — значит, все в порядке. Могу наносить себе вред этой паузой. Но важно отметить: ретрофлексия как пауза бывает очень нужна — как остановка себя, чтобы присмотреться, заметить, в какой точке я нахожусь, и понять, как то же самое желание можно предъявить иначе: может быть, с другими людьми, может быть, в другой форме.
Я могу предъявить свое «хочу», увидев другого: готов ли он разделить со мной мое «хочу». А могу сказать на языке обвинения: «Ты мне не даешь, ты плохой, не даешь мне прямо здесь и сейчас». Тогда другой начнет защищаться и точно не услышит, потому что никто не хочет быть «говном» и «ничемным». Другой хочет быть собой, со своим переживанием: «Я сейчас не хочу этого, я хочу другое, я хочу поспать, я тоже хочу, чтобы меня увидели».
И тогда с этой паузой я могу подойти к тому же человеку по-другому: увидев его, заметив его состояние, быть готовым и отдавать, и замечать. Это такая точка «сверху», где я не обязана навсегда обижаться, а могу прийти снова со своим новым «хочу», уже увидев другого, и предъявить себя иначе.
Можно, конечно, предъявляться и в агрессивной форме: «Дай мне!» — как будто «зажав пальчики на горле», требуя именно здесь и сейчас, изображая истерику. И это часто связано с тем, что в детстве истерика поддерживалась: ребенок орет — ему сразу «чупа-чупс в ротик», лишь бы замолчал, потому что «я не переношу этот ор». Или женщина — две слезы, и мужчина быстро удовлетворяет, потому что «не переношу слезы». Женщина понимает: «Ага, работает». И этим способом все удовлетворяется. А потом кому-то это надоедает, и вдруг способ перестает работать: «Что такое, поломался? Всегда работало, а сейчас нет».
И тогда возникает вопрос: как я могу сама становиться и идти к удовлетворению своих желаний? Как мы можем совместно созидать что-то общее — не только «для меня», но и в форме того, что я тоже могу отдавать.
Дальше — про моменты, когда люди приходят в среду, которая уже начала работать. Например, опоздание: прийти не вовремя. Я отмечаю для себя: если я опаздываю, что я этим делаю? С одной стороны, я привлекаю внимание — интересно, через свою тень. А с другой стороны, я попадаю в форму, которая уже работает: я «проскакиваю» свою безопасность. Уже что-то началось, процессы начались, кто-то сел на стул, на который я еще вчера думала сесть. Мир уже поменялся, все уже сидят. И тогда я могу агрессировать, а могу посмотреть: почему я заранее не позаботилась о своем месте? Почему я делаю так, чтобы проскакивать свою же безопасность и приходить в места, где уже все закрутилось, где структура уже обозначена?
Я могу, конечно, брать власть младенца и требовать, чтобы мир изменился под меня. Младенец действительно властвует над мамой: она по первому зову бежит и удовлетворяет его потребности, это естественно. Но младенец растет, и требовать от мира тех же форм — чтобы мир менялся под меня — не получается. Реальность такова, что не всегда «мама бежит по первому зову». И важно соотноситься с этими двумя реальностями: с детской и взрослой.
И здесь звучит мысль: опоздание может быть маркером того, что я начинаю разрешать собственное присутствие в группе. Моя агрессия направлена на этот процесс. Похоже, я где-то не использовал агрессию на построение границ в отношениях, где-то я сильно нарушен. И тогда агрессия, которая не использована, копится и проявляется на границе с обществом. Опоздать на группу — безопасный способ сагрессировать: никто бить не будет, из группы не исключат.
Можно и по-другому: найти близкого человека, придраться и начать орать, выяснять отношения. Или, если агрессия не используется на построение границ — на ощущение «я/не я», «мое/не мое», «мне удобно/неудобно» — она может проявляться странно. Например, идет работа пары терапевт-клиент или тройки с супервизией, а кто-то начинает шумно ходить вокруг. Или подходит к группе, наливает чай и стучит ножом по доске. Или поет чудесную песню так, чтобы слышали все, в три часа ночи. А потом удивляется: «Почему мир такой агрессивный? Я хорошо пою, а люди высовываются в окна и выливают на меня ночные горшки. Какие-то странные».
То есть если я обнаруживаю себя в точке, где делаю что-то, что явно разрушает контакт с окружающими людьми и миром, и мир начинает «щепить» и говорить: «Это вообще что такое?» — это повод остановиться и посмотреть, что происходит со мной и с моей агрессией.
И еще про то, как можно обнаружить себя в эмоциональной зависимости и удивиться: «Нифига себе, вот эта старуха бывает пророка. Десять лет изучал тему, лечил отборных гадов — и сам попал». К этому можно отнестись с юмором. Хорошо, когда есть люди, которые говорят: «Слушай, может, тебе остановиться? Посмотри на себя: у тебя перекошено лицо, дрожат губы, ты ничего не соображаешь, глаза горят синим пламенем». А ты отвечаешь: «Нет, это вы». И вдруг внезапно ловишь себя, слышишь свой искаженный голос, видишь эти детские дрожащие губы и понимаешь, что это правда смешно: взрослый человек, а в нем в этот момент что-то детское. И тогда важное качество здорового человека — суметь рассмеяться и сказать: «Боже, правда. Удачи вам».
