Привязанность и зависимость

Я сейчас как раз думала о том, что на протяжении очень долгого времени на интенсивах читала лекцию про феноменологию близости. Уже несколько лет я эту лекцию не читаю, потому что по какой-то причине феноменология близости сменилась проблемой зависимости. Люди, которые говорят про отношения, сразу начинают говорить о зависимости. Причём речь сейчас идёт не столько об алкогольно-химической зависимости или зависимости от психоактивных веществ — мы не будем в это погружаться в этой лекции, — сколько об эмоциональной зависимости.

Получается, что мир, сформировавшийся как достаточно сильно нарциссический, породил большой провал в невротической части, связанной с привязанностью. Постоянное изменение геополитической ситуации, сокрушение социальных опор приводят к тому, что голова дракона, связанная с необходимостью обеспечивать себе безопасность, всё время поднята. Мы находимся в постоянной тревоге, в постоянной социальной тревоге.

Кроме того, кажется, что нарциссический мир предыдущего периода, мир достижений, может спасти нас от этой тревоги. Поэтому невротическая часть, связанная с привязанностью, оказывается хронически проваленной. В этом контексте зависимость можно назвать диагнозом эпохи: это её экзистенциальное измерение, феномен сообществ, общества, культуры. Она родилась не из психологической или социальной распущенности людей, а как определённый выход из ситуации постоянной социальной тревоги и хронической боли, как попытка хоть немного компенсировать эту невротическую часть.

Мне жаль, что пришлось уйти от лекции о привязанности и близости, которую я всегда читала на интенсивах. Близость связана с тем, что два автономных человека, понимая различия между собой, тем не менее находят смысл быть вместе. Близость — это когда я могу быть без тебя, но с тобой мне лучше. Я могу находиться от тебя на одном расстоянии, на другом, могу некоторое время быть без тебя, а некоторое время — с тобой. И если я с тобой, хорошо бы, чтобы это происходило в тот момент, когда я действительно этого хочу.

Переживание близости — это опыт взаимного поиска оптимальной дистанции для двух партнёров, которые, в общем-то, могут обходиться друг без друга, но всё-таки хотят быть вместе и находят в этом смысл и удовольствие. Это возвращает нас к другому пониманию привязанности, к различным аккордам любви: нежности, восхищению, плечастности, сопричастности, радости от присутствия и сопутья с другим человеком.

Это также возвращает переживание одиночества не только как брошенности и изоляции, но и как возможности использовать уединение, чтобы побыть одному в своём внутреннем мире. Тогда снова можно формировать оптимальную дистанцию привязанности. К сожалению, сейчас я не смогу посвятить этому много времени: больше придётся говорить о зависимости, потому что в современном мире она стала компенсаторным феноменом культуры, почти онтологической частью бытия человека в мире. Во многом она порождается социальной тревогой.

Зависимость — это когда я слит с человеком или объектом до такой степени, что этот человек или объект помогает мне осуществлять процесс существования в мире. На терминальных стадиях, когда зависимость уже развилась, я не могу без этого объекта или человека осуществлять свою жизнь: не могу действовать, строить отношения ни с собой, ни с миром, выполнять какие-то действия. Конечно, это не происходит сразу. Зависимость — развивающийся процесс. Сначала идёт стадия экспериментирования, проб, привыкания; потом человек или объект становится всё более нужным, пока мир не схлопывается до точки этого объекта.

Мы не будем подробно говорить о химических зависимостях, хотя они наиболее яркие и изученные. Думаю, все сталкивались и с людьми, употребляющими психоактивные вещества, и с людьми, которые выпивают совершенно неконтролируемо. Проблема в том, что все зависимости стремятся стать эмоциональными. Ещё при лечении алкоголизма было замечено, почему возникло стародавнее, несколько сексистское утверждение о том, что женский алкоголизм неизлечим. В реабилитации обнаруживали, что женщины — и на самом деле мужчины тоже — умудряются вступать с алкоголем в некоторые отношения. Зависимость становится эмоциональной.

Существует масса моделей развития зависимости. В медицинской модели предполагается, что человек путём проб погружается всё глубже, а личность к финальным стадиям деградирует. В моделях, принятых в реабилитационных сообществах, стадии рассматриваются так: сначала зависимость чем-то помогает, затем слегка мешает, потом сильно мешает жизни, а затем уже становится хозяином.

Для меня важно развести понятия зависимости и созависимости, потому что в психологических сообществах они часто слиты. Если мы говорим об эмоциональной зависимости, это не одно и то же. Созависимость — простой термин: вы строите отношения с человеком, который находится в прямой зависимости от чего-либо — от химических веществ, работы, своих идей, своего образа, отношений с кем-либо. Объект употребления, объект слияния здесь — человек, находящийся в определённой ситуации.

Эмоциональная зависимость — это прямая зависимость от человека, объекта или чего-либо, что должно всегда быть со мной. Состояние объекта при этом неважно. Послание созависимости звучит так: «Я не могу быть с тобой, когда ты не изменён чем-либо», например когда ты трезвый. Послание эмоциональной зависимости: «Я не могу без тебя вообще».

При эмоциональной зависимости человек может быть в любом состоянии, а зависимость от него сохраняется. Переживание этого чувства воспринимается как очень большая любовь: как нуждаемость и невозможность без этого обходиться. В ситуации созависимости, как правило, уже давно никто никого не любит. Это зависимость от самой ужасающей ситуации, от пьянящего чувства собственной правоты, от которого невозможно отказаться.

Созависимость как структура отношений — это структура морали и власти. Другой человек должен быть виноват, должен быть разрушен, а чувство правоты по отношению к нему становится чувством торжества, от которого и формируется зависимость.

Почему зависимости так популярны? Всё очень просто: зависимости помогают. Это прекрасное состояние, отличный способ справиться с чем угодно. Когда меня спрашивают, как возникают зависимости, я всегда говорю: я не знаю. Я понимаю только, что зависимость — это ответ на состояние боли непонятного происхождения, на очень высокий уровень боли.

Все мои ценности, жизненные установки, жизненный опыт начинают переламываться, словно измельчаться. Все гештальты и паттерны дробятся на кусочки, и в результате я возвращаюсь в первоначальное состояние, примерно как при рождении. У меня есть тело и аффекты, которые я контейнирую с помощью объекта зависимости. Без него я разучаюсь это делать.

Почему от зависимости отказываются? Добровольно, естественно, этого никто не делает: просто исчерпываются ресурсы. Я уже не могу существовать в этом мире. Если это эмоциональная зависимость, я теряю социальный слой: никто не хочет терпеть человека, который непрерывно говорит о другом или всюду водит его с собой, когда весь мир сфокусирован на чём-то одном. Я теряю способность социально взаимодействовать, способность трудиться. Например, я увлёкся спортом — и всё: уже не хожу на работу, потому что я не здесь, все мысли о том, как бы поскорее добежать до тренировки. Теряются все альтернативы.

Когда кончаются ресурсы, люди подходят к точке реабилитации. Реабилитация — это фактически рождение заново, когда я полностью исчерпан и все ресурсы организма отданы на поддержание нового Self-процесса, который не может жить без объекта. Я уже не могу жить дальше, но и умереть тоже не могу.

Счастливые зависимости — те, которые умерли до точки реабилитации: у них уже нет никаких проблем. Но есть люди, которые доживают до полного исчерпания ресурсов и попадают в точку выбора. Либо нужно рождаться заново: отказаться от контакта с объектом зависимости и попасть в дичайшую абстиненцию. Она заключается в том, что ты оказываешься с полностью утраченными психическими и социальными функциями во взрослом теле, во взрослом мире, совершенно один. Нет ни мамы, ни папы, ни тех, кто будет поддерживать и контейнировать.

Для химических зависимостей у нас развита определённая реабилитационная система. Для эмоциональных зависимостей такой системы в строгом смысле слова не создано. У нас нет людей, которые лечатся от эмоциональной зависимости: это называется большой любовью, страданием или ещё чем-нибудь.

Когда человек уже перемолот этим состоянием, когда его Self-процесс, внутреннее «я», становится достаточно диффузной, кашеобразной массой, такие люди попадают к психиатрам, психоневрологам, невропатологам. Они лежат в клиниках с психосоматическими расстройствами, иногда переживают очень тяжёлые депрессивные расстройства. Но никто не лечит их именно от эмоциональной зависимости.

В этом и состоит сложность. Люди интуитивно, инстинктивно часто приходят в сообщества, в частности в наше, начинают ходить в терапевтические группы, записываться в программы. Группа в какой-то момент выступает материнской фигурой, способной контейнировать, растворить и удержать человека в его раздробленном, аффективно-невнятном состоянии. Он приходит во взрослом теле, но с совершенно непонятной растерянностью в мире, в котором пытается что-то найти и пока не понимает, что именно.

Группа пытается некоторое время растить его до состояния, в котором сформируется самостоятельная мотивация, появится идея сепарации и готовность, например, к индивидуальной терапии. Возможно, бессознательно нынешний взлёт групповой психотерапии и развитие терапевтических групп во многом связаны именно с этим. Люди, попавшие в ситуацию очень сильной эмоциональной зависимости и в разрушенное состояние, не могут всё время обращаться в клиники. Они идут в группы, а группы на протяжении некоторого времени, иногда лет, их выдерживают, позволяя привыкнуть к мысли, что такими, какие они есть, они тоже могут быть и жить дальше.

Сложность восприятия людей, столкнувшихся с феноменом зависимости, заключается в том, что всё сказанное — взгляд извне. Из этого взгляда зависимость можно трактовать как пограничное расстройство личности, генетический дефект, поколенческую травму, оральную фиксацию — если идти психоаналитическим путём. Или как разрушение биологической, психологической, социальной, духовной сферы — если идти путём реабилитационных моделей. Можно использовать дефицитарную модель: чего-то не хватало, мама недостаточно ласкала, папы было недостаточно.

Но это всё взгляд наблюдателя. Он рождается потому, что нужно унять собственную тревогу. Терапевт оказывается как пятилетний ребёнок в теле тридцати- или сорокалетнего человека. И, естественно, ему хочется, чтобы этот трёх-, четырёх-, пятилетний ребёнок смотрел мультики, не мешал и желательно не плакал. Терапевт в ужасе, в тревоге, ему нужно это назвать.

Проблема в том, что я называю это нежизнью, патологическим состоянием, которое привело к разрушениям, наблюдаемым из моего мира. Но изнутри всё не так. Изнутри проходит целая жизнь. Там нет никакого туннельного сознания, прерывания контакта или фиксации. Человек просто живёт достаточно полной жизнью — только на очень высокой скорости.

Зависимый, который провёл в зависимости десять лет, в принципе уже старый человек. Зависимость настолько сильно потребляла ресурсы и настолько сильно давала наполнение, осознанность, вкус и качество жизни, что время начинает сокращаться. Потому что времени, по сути, не существует: время — это просто скорость процесса. Скорость жизни зависимого очень высока. Именно поэтому они погибают: не потому, что убивает зависимость, а потому, что организм изнашивается, дальше уже некуда идти.

Те, кто выживает, практически все приходят в точку отказа от зависимости, потому что этот процесс продолжает развиваться, а остановить его на терминальных стадиях очень трудно. Это уже изношенные люди, которым теперь нужно учиться жить дальше вместе со всем этим.

Здесь существуют два подхода: реабилитация как движение к возврату, к тому, что было раньше, или движение к развитию — к развитию человека со всем его опытом. Идея либо адаптации, либо развития. И сейчас очень важно удерживаться от демонизации зависимости, от позиции: «Ой-ой-ой, зависимость — это ужасно». Вообще-то все мы вышли из зависимости. Мы все были детьми и очень сильно эмоционально, финансово и в отношении безопасности зависели от родителей. Сейчас в мире насаждается индивидуалистическая модель, которая породила стыд зависимости, стыд нуждаемости в другом.

В свою очередь, это породило интересный вывернутый тип зависимости — контрзависимость. Когда я ни от чего не завишу, могу покинуть кого угодно, когда угодно, в любой момент; меня ничего не привязывает. Такой ложный дзен-буддизм. И эта контрзависимость создаёт самую большую сложность в работе терапевта: человек привык, что он может справиться, но совершенно ничего не готов пережить.

Понятное дело, что терапия, как мы её понимаем, гештальт-терапия, вообще терапевтическое вмешательство, пока человек находится в активной зависимости, имеет свои ограничения. Очень маленький процент людей выживает.

Про эмоциональную зависимость написано достаточно мало. Есть много довольно текучего понимания эмоциональной зависимости как пограничного состояния, в котором люди сильно расщеплены, утрачивают способность понимать границы, искать дистанцию и так далее. Но сейчас речь не о диагностике.

Речь скорее о том, что жизнь любого человека, если посмотреть по циклу контакта, измеряется четырьмя экзистенциальными вызовами, которые последовательно сменяют друг друга. Они хорошо описаны в литературе, в частности у Ирвина Ялома. Первый вызов, соответствующий преконтакту, — ужас смерти. С него начинается столкновение с пониманием: я в зависимости, я полностью разрушен. И дальше либо помирать, либо нужно как-то рождаться заново.

Следующий вызов — одиночество, ужас контактирования. Контакт — это выбор, свобода и ответственность. Постконтакт — бессмысленность или поиск смысла. Вот эти четыре экзистенциальных вызова постоянно сменяют друг друга на протяжении всей жизни. Человек по спирали проходит разные циклы контакта и при построении каждого фрагмента нового опыта возвращается к этим вызовам.

Нельзя навсегда пережить ужас и никогда больше его не испытывать. Нельзя навсегда избавиться от одиночества. Нельзя совершить поступок, выбрав его среди массы альтернатив, принять свободу и ответственность как данность — и обрести смысл навсегда. В каждый момент, в меняющемся мире, мы, меняющиеся люди, можем создавать себе надежду и иллюзию, что возможно остановить момент.

Зависимость на какое-то время и даёт человеку ощущение, что он избавлен от встречи с этими экзистенциальными вызовами. Она помогает их не чувствовать. Но когда человек выходит в состояние абстиненции, он снова сталкивается с этими вызовами, причём в более острой форме, чем раньше.

Для терапевта это всегда вызов: относиться к зависимости не как к диагнозу, а как к феномену; видеть человека с определённой судьбой, определённым уровнем личностной зрелости и определённой способностью выдерживать усилие в невыносимой ситуации. У кого-то этой способности больше, у кого-то меньше.

Это всегда этические конфликты: столкновение впечатлённости внешним миром и моей способности смотреть на себя со стороны, контролировать ситуацию и удерживать усилие. Чему я могу больше доверять? Могу ли я отдаться впечатлённости внешним миром? Или я должна всё время держать усилие и не позволять своему возбуждению быть, потому что иначе меня разнесёт к чёртовой матери на клочки?

Это этический вызов терапевту, который сам должен справляться с такими вызовами, понимать экзистенциальные вызовы и понимать, что мы никогда ни при каких обстоятельствах не можем освободиться от этой спирали. На каждом этапе развития, если мы принимаем концепцию развития, мы будем сталкиваться с ужасом, одиночеством, ловушками свободы, ощущением полной бессмысленности и поиском опоры.

Теперь немного о терапевтических стратегиях в работе с этим феноменом. Как выглядят люди, которые решили выходить из зависимого поведения? Как правило, на группах они очень сильно конфронтируют со всем, что там происходит. Говорят: «Это не то, это не годится, так не бывает, так не будет, никто никогда не сможет». Но при всей конфронтации и некоторой неудобности для группы они упорно туда ходят, проявляя завидное упорство.

Потому что группа для этих людей — место, где они могут побыть, где могут хоть что-то выразить, не зажиматься, а как-то проявиться. Их выдерживают. И это очень много. Для просто функционирующего человека фраза «меня выдерживают» может ничего не значить: не выдерживают — пойду в другое место. Но для зависимого таких мест очень немного. Как правило, его не выдерживают. Поэтому это очень большой ресурс групп.

Что касается индивидуальной терапии, то, по моему мнению и наблюдениям за многолетнюю практику работы с зависимостями различного происхождения, первое, что работает, — моё честное отношение к феномену зависимости. Любое. Не надо изображать из себя гуманистически настроенного человека, говорить, что это стиль жизни и всё хорошо, если внутри вы так не относитесь.

Зависимые очень чувствительные. Не стоит забывать, что трёх-, четырёхлетний ребёнок всё чувствует, потому что сам представляет собой практически голый Id. Его не обманешь. Можно обмануть словами, но чувствительность не обманешь. Поэтому каким бы ни было ваше отношение к зависимости, оно должно быть вашим, чтобы вы не врали сами себе. Ситуация вранья для работы с зависимостью совершенно неприемлема. Зависимость выносит только прямые послания и полную легализацию реальной ситуации.

Второе: чтобы работать с феноменом зависимости, нужна терапевтическая устойчивость, то есть сеттинг. Всё должно происходить в один и тот же день, в одно и то же время, в одном и том же месте. Нельзя слишком надолго уезжать, потому что связь теряется. Хорошо бы также иметь какое-то понимание собственной зависимости, потому что у каждого есть такая часть и важно иметь опыт соприкосновения с ней.

Если человек приходит на начальных стадиях, когда он экспериментирует или напуган тем, что может провалиться в зависимость, это стандартная терапевтическая работа, направленная на осознавание им текущей ситуации: что он делает со своей жизнью.

Если человек приходит в стадии, когда он уже мало контролирует свою жизнь, — хотя внутри себя ему кажется, что он всё прекрасно контролирует, у него всё устроено, фигура потребности ясна и цикл контакта проходит моментально, — то что-то должно его мощно впечатлить и выбить из этого состояния. Например, страх смерти: он попал в клинику, немного сошёл с ума, вышел из больницы, дико озираясь и думая: «Что это со мной было? Чего это вдруг?» Это может быть попытка суицида.

Тогда мы, скорее всего, работаем в поддерживающем режиме. Поддерживаем то, что человеку нужна дальнейшая реабилитационная работа: группы реабилитационных программ, поддержка психиатра. Мы помогаем ему найти эту маму — обеспечиваем сопровождение. При этом мы только сопровождаем.

Если человек прожил некоторую абстиненцию, в которой его жутко ломает, важно понимать его состояние. Это человек с начисто содранной кожей, который дёргается от любого дуновения ветерка. К нему, в общем-то, не подойдёшь, потому что все аффекты и переживания такой силы, что вызывают дикую боль: страх, ярость, бессилие и жгучий стыд. Он находится в обществе взрослых людей, а сам маленький. Его считают взрослым и спрашивают как со взрослого, а он не может.

Здесь тоже нужны мягкое сопровождение и мягкое присутствие, сопровождение процесса детства. Мы только сопровождаем. И это в основном тоже группы.

Либо человек, уже прошедший группы, приходит к нам за некоторой идентичностью, за наработкой опыта в контакте с нами, на границе контакта с нами. Тогда терапевт, какого бы пола он ни был, выполняет отцовскую функцию. Он говорит: «Это слон, это жираф, это я. А это ты. Я в тебя верю. Ты справишься».

Это принятие своих ограничений. В развитии зависимости мы должны сами пройти и помочь человеку пройти три кризиса: кризис рождения и поддержку в детском возрасте, кризис подростковой сепарации и кризис среднего возраста, когда принятие своих ограничений не мешает впечатляться миром и совершать творческие действия.

Терапевт в контакте с зависимым будет уязвлён, потому что, если у вас нет такого опыта, вы никогда не испытывали такой любви и никогда не были настолько живыми. А эти люди имеют такой опыт.