Неизбежность отношений

Мы начинаем нашу лекцию, хотя сразу оговорюсь: мы не хотели делать ее в формате академической лекции. Скорее решили побыть в диалоге и немного порассуждать о том, что вообще происходит на интенсиве, что откликается. Мы специально не стремились все жестко структурировать. Мне кажется, структурированное уже немного мертвое, а неструктурированное оставляет пространство для разных откликов, для возможности подумать и обнаружить что-то свое. Если в результате нашего разговора кто-то о чем-то задумается, что-то обнаружит, значит, мы не зря эти сорок минут провели перед вами.

Всем доброе утро. Надеюсь, вчера вам удалось хорошо провести выходной, отдохнуть, накопить сил и двинуться в наши новые четыре дня. Сегодняшняя лекция будет больше в диалоговом формате.

Мы исходили из тезиса, что отношения неизбежны, в них много возможностей и они могут быть целительными. Отношения — это поле для изменений, более того, единственное необходимое условие изменений. Без отношений изменения невозможны. Иначе вы бы не приехали сюда, не пришли бы в личную терапию, в обучающую программу: можно было бы самим себя как-нибудь подрихтовать.

На интенсиве есть такая обстановка, в которой можно попробовать что-то еще. И хочется реабилитировать разочарование как возможность столкнуться с реальностью, увидеть ее и попробовать обходиться с ней не привычными способами: не отвергать, не уходить, не отдаляться, а взаимодействовать. В этом, наверное, и есть момент изменений. Я сталкиваюсь с новизной, с тем, что не входит в мою картину мира, и пытаюсь найти новые способы взаимодействия: как с этим столкнуться, как получить обратную связь. По сути, разочарование может привести к тому, что я чему-то учусь, развиваюсь, а мой опыт расширяется.

Разочарование, как и другие сложные эмоции — гнев, зависть, страх, — рождается в отношениях. Похоже, и разрешать это придется в отношениях. Что можно сделать со своим разочарованием? Первое — сказать о нем в той точке, где оно возникает, и попробовать остаться с другим вместе с этой сложной эмоцией. В жизни это не всегда возможно. Попробуйте сказать человеку: «Я сейчас разочарован в этой точке наших отношений», — и зачастую можно услышать: «Сам дурак».

Но здесь есть некоторая надежда. Здесь все-таки терапевты, задача которых — поддерживать вас в сложных переживаниях, оставаться рядом, даже если эти переживания связаны с самим терапевтом. Есть возможность попробовать побыть вместе и встретиться в этом.

С разочарованием можно построить прочную башенку — уйти в изоляцию, сильно дистанцироваться. А можно начать строить мост. Я разочарован или испытываю какие-то другие переживания — как мне привнести в это коммуникативный момент?

Отсюда можно перейти к феномену сложности просьбы. Часто возникает страх разочароваться, быть отвергнутым в своей просьбе, мысль: «Зачем я нужен со своей просьбой? Зачем я буду кого-то напрягать?» Наверное, у многих из вас, опытных в отношениях и психотерапии, уже есть свои способы с этим обходиться. Но меня поддерживает вот что: обращаясь с просьбой, я делаю значимым человека, к которому обращаюсь.

Например, ты попросил меня: «Давай вместе прочитаем лекцию». И я почувствовала для тебя какую-то важность. Получается двусторонний процесс: в просьбе нет обязательно унижения, обнаружения слабости или чего-то подобного. Мне может быть приятно оказаться полезной, быть выбранной среди других, почувствовать, что я в чем-то уникальна и могу пригодиться. Этот аспект просьбы очень важен.

Действительно, обращаясь к тебе с предложением прочитать лекцию вместе, я сразу удовлетворяю много межличностных потребностей. Во-первых, я тебя вижу, замечаю. Во-вторых, мне важно, чтобы ты обо мне позаботилась. А потребность заботиться — тоже важная отношенческая потребность. Я могу один куда-то вещать, но вдвоем приятнее: можно прикоснуться, если запутался — передать слово другому, собраться с мыслями. Есть и потребность в том, чтобы другой был для меня ценен: я его вижу, замечаю, признаю. Мы давно знакомы, вместе проводили группу, сейчас настроены друг на друга. В конце концов, будет приятно обняться после лекции.

Многие потребности удовлетворяются только вместе с другим, и этого нам не избежать. Есть огромное количество межличностных потребностей, разные авторы по-разному их классифицируют. Но попробуйте сами себя поцеловать в щечку — не получится, а хочется. Нужен кто-то другой. Обнять себя еще можно, а поцеловать — никак.

Каждый из нас в жизни в той или иной мере был фрустрирован, у каждого были незавершенные ситуации, неудовлетворенные потребности. Напитаться в этом хотя бы настолько, чтобы не болело каждую минуту, можно только в контакте. Все это родилось в контакте и разрешиться может в контакте.

Некоторые потребности могут быть удовлетворены только в отношениях. Например, потребность быть в отношениях, быть увиденным, замеченным, признанным: «Я есть, я существую». Она рождается буквально в первые дни жизни младенца. Мать кормит ребенка, смотрит на него с доброжелательным отношением, и в этом есть послание: «Ты есть. Ты имеешь право быть. Я рада тому, что ты есть». Эта потребность остается на всю жизнь — быть отраженным в чьих-то глазах. Первичное зеркало — мать и отец, а дальше и другие люди.

Наверное, самое страшное наказание, если бы его можно было осуществить, — вообще не замечать человека, игнорировать его присутствие. Я недавно пересматривал фильм «Изгой» с Томом Хэнксом, современную робинзонаду о человеке на необитаемом острове. Там важным действующим лицом становится мяч: хоть кто-то, хотя бы иллюзия того, что меня видят и замечают. Там были сильные слова: «Ну что ты на меня смотришь? Ну да, пытался я там повеситься, покончить жизнь. Была минута слабости».

Есть и потребность в объятиях, прикосновениях, в связи, которая говорит: «Я не один». Вспоминаются эксперименты с мышками. У двух мышек было исходное место и место, где они получали пищу. Одна добегала до пищи, ела и возвращалась. Другую по пути слегка били электрическим током. И, как ни парадоксально, умерла именно та мышка, которой вообще ничего не транслировалось: она была одна. Электрический сигнал хотя бы сообщал, что есть что-то еще.

Возможно, это был другой вариант того же эксперимента, где была еще третья мышка: ее брали на руки и кормили. Контакт — желанный, мягкий или даже в виде электрического разряда — все равно оказывается воздействием, которое позволяет продолжать жить. А тот, кто удовлетворяет свои базовые потребности совсем без контакта, как показывает опыт с мышками, погибает. Третья мышка, конечно, хорошо себя чувствовала и хорошо сжирела.

Остается и потребность в принадлежности. Ее можно поддержать даже взглядом: «Да, ты свой. Какой ни есть — приходи, родной». В детстве родители по неопытности или по дурости часто транслируют ребенку: «Ты плохой вообще, иди отсюда», — словно изгоняют из племени в пустыню помирать одному. Поэтому потребность быть частью чего-то большего потом особенно проявляется, например, в подростковом коллективе.

Когда потребность в принадлежности более или менее напитана, появляется потребность в дифференциации — быть другим и все равно принятым в своей инаковости. Вспомните подростков: что они только не вытворяют. Мой сын однажды сказал гениальную фразу: «У меня другие ценности».

Еще одна важная потребность — заботиться. Можно говорить: «Не хочу ни о ком заботиться, спаси меня хотя бы от собственных детей», — но эта потребность все равно в нас зашита. Идешь по улице, бабушка поскользнулась — какой-то большой и мудрый внутри уже отрегулировал, что делать.

Если мы проживаем определенные этапы развития — и на интенсиве, и в психотерапии, — сначала может быть очень соблазнительно, чтобы кто-то что-то сделал для меня и мне стало хорошо. Я готов отказаться от всей своей компетентности, лишь бы обо мне заботились; согласен быть маленьким. Но тогда развитие останавливается: я так и остаюсь маленьким.

Следующий этап — когда хочется, чтобы тебе хотя бы сказали, что делать. «Ладно, не сделали за меня, но скажите, что делать. Я это сделаю — и обрету счастье, или мне хотя бы станет немного легче». Это культура консультирования: мы приходим с вопросом, получаем ответ у специалиста, и какой-то аспект жизни немного разрешается. На интенсиве это тоже иногда происходит.

Третий этап — когда я хочу, чтобы меня не просто проинструктировали, а научили делать. Это больше тренинговая культура, когда человека обучают чему-то. Здесь мы тоже частично это используем.

Но если говорить о гештальт-терапии, о тех основаниях, на которых вырос интенсив, то важнее потребность в человеке, который сопровождает меня в поиске: в поиске жизни, в поиске того, как я проживаю свои уникальные вещи. Я как терапевт точно не являюсь экспертом по чужому счастью. По своему-то не очень, а по чужому — тем более. Но у меня есть навыки, с которыми я могу сопровождать человека в его поиске. Мне кажется, это ключевое направление, в котором мы движемся.

Есть такая мысль: счастлив тот человек, который может обращаться к другим людям за помощью. Не помню, откуда эта цитата, но не суть важно. Давайте коротко о том, чем терапевтические отношения отличаются от бытовых отношений вообще.

Терапевтические отношения искусственно созданы, но тем не менее это отношения, и я надеюсь, что они будут искренними. У них есть сеттинг, то есть границы: где вы встречаетесь, когда, во сколько и так далее. В этих отношениях присутствует определенный этический кодекс, на который опирается внутренний этический кодекс психотерапевта. Есть надежда, что терапевт не будет использовать вас в своих целях: например, не будет вступать в сексуальные отношения с клиентом и не будет использовать время терапии для решения собственных личных проблем.

Еще важно, что терапевт будет внимателен к вам. Любви от терапевта, возможно, не потребуешь, но внимательности потребовать можно: «Будь ко мне внимателен, к моим переживаниям».

В бытовых отношениях, когда возникают сложные переживания, рядом могут быть люди, но можно не встретить никакого отклика. Не рождается совместность. В отношениях с терапевтом можно надеяться на искренность. Я, читая сейчас лекцию, надеюсь, что как-то вас затрагиваю и меняю. Находясь под вашими глазами, я снова прислушиваюсь к себе: что-то говорю и смотрю, не фальшивлю ли. Если начинаю фальшивить, пытаюсь понять, что происходит со мной.

В отношениях можно просить об искренности, надеяться на предъявление каких-то чувств. Потому что по-другому встреча невозможна. Граница контакта — это встреча чувствами друг друга, и здесь важны искренность, открытость и готовность терапевта к этой встрече. Без встреч, отношений и диалога это невозможно.

В гештальт-терапии существуют две стратегии работы: с внутренней феноменологией — классический пример здесь работа со снами — и на границе контакта. Но нужны оба направления. Даже если я работаю с клиентом и его сном, с внутренней феноменологией, и клиент в проективных образах сна узнает что-то в себе, приходит к мысли: «Да, это тоже я», — ему все равно необходимы глаза напротив, которые скажут: «Да, это так. Я тебя таким вижу и готов с тобой таким оставаться в отношениях». Это очень важная часть.

Когда я вспоминал самые важные слова, которые слышал в своей терапии, самая сильная интервенция оказалась очень простой. В длительных отношениях мой терапевт говорила: «Да, это так». И этого было уже много. Очень много: «Да, это так».

Я вспоминаю наши вчерашние разговоры, сессии на группе, те пространства, где мы были вместе. Действительно, ключевым в отношениях становится момент, когда терапевт не только внимательно слушает и сопровождает, но появляется на границе контакта со своим чувством, своим переживанием. Тогда у клиента происходит новое обнаружение себя — возможно, такое, которого он никогда раньше в жизни не слышал. В этот момент меняется энергия всей сессии: когда я появляюсь чем-то человеческим, что-то начинает меняться.

Наверное, это стык психотерапевтических и человеческих отношений. Эту границу можно долго исследовать и обсуждать.