Новизна, границы и творческое приспособление

Дамы и господа, приветствую вас. У нас второй день интенсива. Всё уже идёт по привычному, классическому расписанию, которое будет сохраняться в течение всех рабочих дней. Наш день начинается с лекции. Сегодня её читаем мы с моей коллегой Ириной Лестя — такой вот двухголовый формат.

Это не совсем привычная форма лекции. Обычно есть лектор, кафедра, слушатели, которые что-нибудь записывают. Но одна из основных ценностей гештальта — диалог, поэтому на интенсивах мы придерживаемся именно такой формы: обсуждаем с коллегами какой-нибудь вопрос. Сегодня мы поговорим об основных ценностях гештальта, о понятии границы и о том, почему границы так важны.

Когда мы готовились к этому разговору, мы говорили, что границы, с одной стороны, действительно один из главных инструментов гештальттерапии. С другой стороны, человеку, не занятому психологией и психотерапией, не всегда понятно, почему это настолько важно. На эту тему даже существует много анекдотов про психологов. Например, приходит мужчина к психоаналитику — жена послала. Садится, молчит, засыпает. Через час терапевт его будит, мужчина отдаёт деньги и уходит. Так повторяется три раза. На третий раз он просыпается и говорит: «Доктор, вам не нужен аппарат?»

Казалось бы, в чём смысл: человек просто приходит, час сидит, потом платит деньги и уходит. Но все, кто так или иначе занимается психотерапией, знают, что это называется сеттинг. И это правда один из самых важных инструментов психотерапевта: терапевтические отношения во многом создаются границами.

Мы говорим о сеттинге как об одном из важнейших инструментов любой терапии. Сегодня у вас была первая встреча терапевтов с клиентами, а у некоторых — первая встреча терапевтов с супервизорами. Предполагается, что вы заключали контракт, в котором проговаривались условия сеттинга: сколько раз вы встречаетесь, где встречаетесь, какова длительность встречи, работает ли терапевт под супервизией. Это может казаться формальностью, но на самом деле имеет огромный смысл.

Наши интенсивы тоже всегда проходят примерно в одной и той же форме: утром лекция, потом утренняя группа, затем время терапии — одна, две, иногда три сессии, в зависимости от нагрузки, — вечерняя группа и процесс-группа. Те, кто ездил на интенсивы, знают: по форме они практически одинаковые. Но по содержанию, по тому, что вы вынесли из интенсива и как себя в нём чувствовали, это всегда очень разные события. Нет ни одного интенсива, похожего на другой. Есть даже такая шутка: невозможно придумать название интенсива до того, как он закончится. И уже на заключительной встрече можно предложить участникам назвать это мероприятие, чтобы понять, чем оно было наполнено.

Форма и содержание — разные вещи. Чтобы содержание могло развернуться наиболее полно и быть насыщенным, форма должна оставаться устойчивой. Когда мы договариваемся о сеттинге, мы договариваемся о форме встреч. И соблюдать её важно, иначе энергия, которая могла бы быть посвящена содержанию, отношениям между терапевтом и клиентом, между терапевтом и супервизором, будет уходить на бесконечные попытки заново договориться: форма полетела, давайте как-нибудь её восстановим.

Например, терапевт работает под супервизией: сорок минут отведено на терапию и двадцать — на супервизию. Но он проникся переживаниями клиента и решает: себя можно отодвинуть. Или наоборот: ему не хочется обсуждать свою работу с человеком, которого он почти не знает. Он совершенно искренне, без всякой задней мысли, забывает о том, что работает под супервизией, и проводит сессию весь час. Потом супервизор обнаруживает это и спрашивает: «Ну скажи мне что-нибудь».

Условно хороший супервизор может включить материнский инстинкт, даже если он отец, и дать хоть какую-то обратную связь: как же не поддержать человека? А просто нормальный супервизор скажет: «Извини, дорогой, форма нарушена. Ты потратил своё время на сессию», — и уйдёт. Тогда возникают чувства и отношения, не самые приятные. Терапевт может думать: «Что же он так держится за эти границы? Не мог задержаться на пять минут, сказать пару слов поддержки? Разве по-человечески бросать терапевта в сложной ситуации?» И одновременно появляется ожидание, что у супервизора должно возникнуть чувство вины.

Но профессиональный супервизор может сказать: «Возьми ответственность на себя. Не я создал эту ситуацию». И здесь важна мысль: границы в отношениях создают два человека. Супервизор пришёл, был готов что-то дать, но оказался невостребованным. А терапевты приехали сюда, чтобы что-то делать для себя: как клиенты — работать со своим опытом, как терапевты — профессионально расти, опираясь на поддержку супервизора. Супервизоры приехали для того же — выполнять свою часть этой работы.

Вообще, терапия занимает место среди всей остальной жизни и ограничена ею. Здесь важны понятия фигуры и фона, переключение из одного контекста в другой. Фон может оставаться тем же, но на этом фоне меняется фигура, на которую направлены основное внимание и энергия. Терапия — только одна из форм существования. Она важна и в контексте жизни, и в контексте интенсива, но важно именно переключение: мы не можем бесконечно удерживать одну и ту же форму. А фон насыщен огромным количеством событий, фигур и эмоций.

Например, наш интенсив происходит на фоне ковида. Сейчас ни одно достаточно большое мероприятие, да и вообще никакая человеческая встреча, не обходится без разговора о ковиде, потому что это правда важная реальность, с которой мы сталкиваемся. И с ней невозможно ничего сделать окончательно: во многом мы здесь бессильны. Хотя, конечно, мы по-разному пытаемся с этим обходиться. Можно игнорировать, можно раздражаться: «Господи, опять про это». А можно посмотреть, что эта фигура вносит в нашу жизнь.

Она вносит более высокий уровень тревоги, чем был два или три года назад, до возникновения этой новой реальности. В первый год это была скорее тревога ориентации: мнения колебались от того, что это политическое мероприятие, до того, что это реально существующее заболевание. Теперь, на фоне большого количества смертей, мы в целом признаём, что это заболевание реально, но оно всё равно бесит.

Нынешняя терапия происходит на фоне повышенной тревоги, страха и бессилия, потому что мы не в состоянии контролировать этот процесс. Непредсказуемость жизни сейчас выше, страх утраты значимых близких выше, риск для собственной жизни выше. Это тот фон, на котором мы встречаемся.

Я одной из первых начала работать с группами онлайн — с коллегами, с клиентами. Динамика групп в онлайне немного другая. А когда мы снова стали встречаться очно, оказалось, что изменилась динамика выстраивания безопасности. С одной стороны, мы ужасно хотим близости, хотим, чтобы рядом был живой человек, чтобы можно было буквально положить голову ему на плечо. Это одна из базовых потребностей человека. Не стоит забывать: в основе мы всё-таки животные, а человек — стайное животное. Мы испытываем сильное беспокойство, когда оказываемся вне стаи: в социальном, эмоциональном и физическом смысле. Этот голод по встрече существует.

С другой стороны, вокруг возникает безумное количество абсурдных вещей. Например, по дороге сюда мы заехали в кафетерий. Я покупала что-то на кассе и забыла маску в сумке. Я уже переболела ковидом, у меня высокий иммунитет, то есть, по современным представлениям, я не представляла опасности. Но кассирша отказалась обслуживать меня без маски. Один из участников интенсива дал мне свою маску, я её надела, расплатилась — проблема решилась, и я ему очень благодарна. Но абсурдность самой ситуации зашкаливает.

Это похоже на атаку на наши границы. Безумие мира сейчас достаточно велико. И в разговоре о границах это особенно важно: границы призваны выполнять определённую функцию. Например, просьба всем носить маски, чтобы не заражать друг друга, сама по себе естественна и понятна. Но когда смысл отделяется и остаётся только форма, только граница — непонятно почему существующая, но обязательная, — возникает проблема.

Это типичная ситуация для истощённого поля, в котором мы сейчас живём. Нет сил ясно выстраивать границы, потому что границы обычно требуют внимания, замедления, договора, рассмотрения того, что есть. Условно говоря, опасна ли сейчас именно эта ситуация, именно этот человек, есть ли реальная угроза или нет? Но вместо этого возникает соблазн опираться на форму, на формальные правила: как надо делать, что должен терапевт делать с клиентом, что я должен сделать, чтобы не оказаться виноватым.

Правила, сформулированные для других ситуаций, к сожалению, невозможно прямо перенести в новую ситуацию. Другой человек, другое время, другая встреча. О форме можно договориться, а о содержании договориться нельзя. И это одновременно плохая и хорошая новость.

Плохая новость в том, что, когда я устала и нахожусь в долгой неопределённости, мне трудно строить планы. Не только потому, что я ощущаю угрозу жизни, но и потому, что есть множество абсурдных правил, которые по дороге теряют смысл и ценность, а мне нужно между ними лавировать. Сегодня ввели ковидные коды, завтра отменили. Непонятно, смогу ли я через месяц куда-то поехать, пойдут ли дети в школу. Это вполне реальные переживания моих клиентов и мои собственные размышления. Каждый за это время так или иначе с этим сталкивался.

Невозможно, как раньше, выстраивать жизнь вперёд так, как нам удобно. Мир меняется гораздо быстрее, чем мы привыкли, и от этого мы постоянно обманываемся и устаём. Уровень непредсказуемости выше, и это очень изматывает.

Но хорошая новость в том, что мир действительно непредсказуем. В каждый момент какие-то возможности для меня закрываются, а какие-то открываются. Если мне хватает внимания оглядеться и посмотреть, что есть, то, как правило, я нахожу, на что опереться, нахожу то, что мне нужно здесь и сейчас. Не навсегда — не так, чтобы быть спокойной за всю оставшуюся жизнь, зная, что всё выстроено. Но на сегодня — точно.

Получается, что наше время предъявляет гораздо более высокие требования к творческому приспособлению — ещё одному любимому термину гештальттерапии. Нам всё время приходится творчески приспосабливаться: к тому, что дети дома и это тяжело; к тому, что требования меняются и в любой момент могут ввести что-то новое; к тому, что привычные способы больше не работают. Но всё-таки как-нибудь будет. Не может быть так, чтобы вообще никак не было.

Творческое приспособление не включается по щелчку. Было бы здорово: пришла я истощённая в новую ситуацию, переключила тумблер — и истощённость куда-то делась, ресурс стал доступен, энергия пошла, и я радостно поскакала в светлое будущее. Но так не бывает. Приходишь и сначала просто находишься как-то так, а потом начинаешь потихонечку осматриваться, ориентироваться на других, понимать, что кто-то тебе очень похож, а кто-то странный, но вызывает любопытство. И энергия этого любопытства позволяет понемногу увидеть свою усталость.

И творческое приспособление можно увидеть прямо сейчас. Мы читаем лекцию, и вроде бы нужно гладко продолжать. Но я запнулась, ты не продолжаешь, и возникает неловкость. Из этой неловкости можно быстро начать суетиться, хвататься за первые попавшиеся смыслы. А можно приостановиться и заметить, что есть: замедленность, неловкость, возможность посмотреть на вас.

Когда человек попадает в совершенно новую ситуацию терапевтической группы, он часто старается оставаться в привычных социальных рамках и применить к этому пространству правила, которые были выработаны в обычной жизни. При этом он ещё не пытается выяснить, что здесь на самом деле можно, а чего нельзя. Постепенно это проясняется и разрешается.

Если говорить о границах, то в первой части, когда мы говорили о сеттинге, мы рассматривали границы как некоторое ограничение, как форму. Здесь же имеет смысл говорить о границе как о черте между мной и другим. Это та линия, где возможна встреча. Нет границ — нет встречи. И это очень важное понимание границы.

Одна из особенностей истощения в том, что в такой ситуации мы вынуждены удерживать внутри себя много энергии, не выпускать её за границы собственного тела. Когда мы тревожимся, нам естественно прикосновение: оно скорее успокаивает. Приближение физически к важным, близким людям тоже обычно успокаивает. Но в ситуации, когда в поле много угрозы, возникает импульс приблизиться, а приблизиться вроде бы нельзя.

Например, моя мама живёт отдельно от меня, и во время режима самоизоляции я каждый раз взвешивала: могу ли я к ней пойти или нет? У меня возникает импульс приблизиться, но я не знаю, насколько другой опасен для меня и насколько я опасна для другого. Получается очень много сдерживания. Много энергии остаётся внутри, и это изматывает, истощает, утомляет.

В отличие от этого, энергия может нормально протекать по циклу контакта. У вас может быть то же количество энергии, но, если она направлена на контакт, вы обмениваетесь энергией, и она возвращается к вам. В результате вы не устаёте. Для терапевтов есть такая примета: если сессия хорошо прошла, вы на ней не устали. Просто потому, что вы с клиентом обменялись энергией и цикл контакта был пройден адекватно.

А если устали, значит, в какой-то части вы удерживали энергию, и она будет вас утомлять: вы будете нести её как тяжёлый камень. Важно только не услышать это так, будто если я хорошо себя чувствую, то всё хорошо, а если плохо — значит, я накосячил. Дело не в этом. Но если после сессии во мне осталось много напряжения, это важная точка для исследования.

Здесь очень пригодится супервизор — человек, с которым можно это обсудить. Можно сказать: «Знаешь, у меня после сессии осталось вот это, это и это: волнение, страх, злость, что угодно. Или просто напряжение, которое я не могу распознать». Возможно, вдвоём удастся понять, с чем это связано. Это не значит, что потом на следующей сессии обязательно нужно всё рассказывать клиенту. Но, если вы действительно распознаете, с чем это связано, иногда контекст вашей работы меняется сам. Это особенность, но она работает.

Прозвучал вопрос о власти старой формы. Вообще в физике есть прекрасное понятие инерции: чем тяжелее тело, тем больше инерция; чем глубже лобок, по которому катится шарик, тем труднее сдвинуть его в сторону. С нами примерно так же. Если ребёнку сто раз сказать, что он свинья, он рано или поздно захрюкает. Есть вещи, которые мы как будто знаем про себя и уже не проверяем: мы знаем, что мы такие.

В отношениях это часто меняется. Во-первых, можем измениться мы сами. Во-вторых, мы можем оказаться в ситуации, когда старые навыки вместо того, чтобы обеспечивать лучший контакт, наоборот, этот контакт срывают. Или в таком контексте, где старые формы просто не востребованы, потому что им не за что зацепиться: они не обслуживают задачи, возникшие в новой ситуации. Но мы продолжаем за них цепляться.

Чтобы приостановить эту инерцию, всё равно требуются силы, энергия и время. Нужна настроенность на изменение, то есть желание, и осознанность того, как это сделать. Особенно это относится к социальным навыкам, которые мы получили в раннем детстве. Они труднее всего осознаются, и с ними труднее всего расширять репертуар своих реакций.

Прозвучал ещё вопрос: в каких условиях возможно появление чего-то нового? Мне кажется, новое вообще появляется само. Нет необходимости специально его инициировать. Важно, чтобы оно появилось в поле моего зрения, чтобы я разрешила себе увидеть что-то новое. На самом деле это довольно непросто. Звучит красиво и легко, как будто само собой, но нам действительно удобно ориентироваться на собственный опыт и говорить: «Я уже была на этой базе, я знаю, где здесь всё расположено».

Это всё так, но я могу приехать и спросить себя: «Что новенького здесь произошло?» Это немного другой фокус внимания — просто чуть-чуть присмотреться. Я встречаю людей, которых не знаю, и могу заметить их, а не только опираться на то, что мне уже известно.

Основной вызов того, что мы сейчас переживаем, пожалуй, в том, что разрушаются наши иллюзии о возможности контроля. Вроде бы мы и так знаем, что свою жизнь полностью контролировать не можем, что это компромисс. Есть что-то, что мы решаем, куда-то вкладываемся, и кажется: если правильно вложиться, всё получится. Но сохраняется детская убеждённость, что варенье есть, нужно просто правильно открыть правильную дверцу.

Сейчас ситуация сложнее. С одной стороны, мы понимаем, как много вещей не можем контролировать, как много в нас бессилия. Наши выборы обусловлены не только нашей волей, но и встречей обстоятельств, возможностей, наших сил и энергии. Но авторство собственной жизни никто не отменял. То, как мы живём свою жизнь, — это наше авторство, при том что мы бессильны выбирать фон, в котором живём.

С этим сложно обходиться. Для этого нужны другие: чтобы как-то отражаться в них и чтобы они отражали тебя. Если эта встреча происходит, потеря контроля не оборачивается глубоким внутренним одиночеством. Потому что, сталкиваясь с бессилием, мы очень часто переживаем его через одиночество. Это печально.