Влияние современных тенденций и трендов на психическую ситуацию

В кабинете возникают не только узко ориентированные, кабинетные вопросы. Каждый день мы сталкиваемся с чем-то более социальным, реальным, философским. Я попробовала выстроить лекцию так, чтобы она была связана с тем, что неизбежно возникает в кабинетах — с моими клиентами, с нами, коллегами, в зависимости от того, где мы находимся. Просто для того, чтобы понимать.

Например, когда вдруг приходит большое количество тревожных клиентов, я начинаю об этом думать. Наверное, поменялось что-то в трансференциях, наверное, что-то поменялось во мне, и тревожные клиенты рядом со мной будут успокаиваться. Это одно объяснение. Есть и другое: в мире в целом стало больше тревоги, больше тревожных клиентов, и логично, что их количество увеличивается и в моей практике. Чтобы разделять и понимать, что, почему и от чего происходит, я решила об этом поговорить.

Мне кажется, очень интересно разобраться, как это происходит прямо в нашем профессиональном сообществе. Я провела небольшое исследование: сравнила, какие темы были популярны на клинической конференции в начале и как эта динамика менялась к нашей конференции. Результат достаточно интересный.

На протяжении всех лет на конференции очень популярны темы, связанные с психосоматикой, телом, симптомами. Всегда на каждой конференции находится минимум четыре терапевта или пары терапевтов, которые предлагают взять эту тему. На этой конференции, кстати, тематика достигла пика: таких тем практически восемь. Важно понимать, что я трактую это, конечно, со своей колокольни, и объяснения могут быть очень разными. Я понимаю это так: телесность, телесное заземление, контакт с собственным телом — всё это всегда поддерживает нас в наше время. Я, например, не очень люблю работать с телом, но факт остаётся фактом: это важно.

На этой конференции, в отличие от прошлых, очень проявлена тема насилия. Если на первой конференции тем, связанных с абьюзом, насилием и его употреблением, не было вообще, то на этой конференции их шесть. И это точно говорит о том, что что-то меняется в мире, что-то происходит с людьми. Эти люди приходят к нам как к терапевтам, у нас появляется профессиональный интерес, и тогда мы начинаем разрабатывать эти темы в профессиональных группах. На первой, второй, третьей и четвёртой конференциях темы насилия вообще не было.

Интересно, что, когда в нашей стране начались военные действия, на следующей конференции появилась волна тем, связанных с раздражением травм, с ПТСР, со сложными травматическими переживаниями, которые отразились на всех сферах жизни. После этого тема пошла на спад. Сегодня мы как раз обсуждали это за завтраком и пришли к выводу, что военные действия, вообще-то, продолжаются. В этом смысле понятно: мы не вылечили эту травму с момента последней конференции. Просто она вошла в фон и присутствует сейчас не в таком явном клиническом виде.

Это похоже на женщину, которая переживает хроническое насилие в семье. Например, её избивает муж. Она не будет каждый раз приходить к терапевту и сообщать о новом эпизоде избиения — просто потому, что травма ещё не развернулась настолько, чтобы она могла принять решение. Но фоновые переживания в любом случае сохраняются. Скорее всего, она придёт с соматическими проблемами, зависимостями и чем-то подобным.

Кстати, о зависимостях. Тем про зависимости на конференции стало меньше. Я связываю это с очень простым фактом: конференция переехала из Донецка в Одессу. В Донецке в составе конференции был профессиональный центр зависимостей, и эту тему очень много представляли. Сейчас эта тема стабильно присутствует, по-моему, но не достигает прежней численности. На сегодняшний момент особенно заметны телесность и насилие.

При этом есть темы, которые интересуют нас всегда, вне зависимости ни от чего: как обходиться с подростками, что происходит в отношениях с родителями. Поскольку конференция клиническая, нам всегда интересно, что такое депрессия, как работать с тревожным клиентом, как распознавать тревогу, как отличать тревожное состояние от тревожного расстройства, когда оно есть, а я об этом не знаю. Поэтому эти темы будут всегда.

Я говорю сейчас на примере нашего профессионального сообщества, но есть ещё вещи, которые можно фиксировать в мире. Например, кинематограф. Многие шутят про «Оскар»: «Вот, “Оскар” опять поддержит геев» или «изнасилованных женщин». Вроде бы это шутки, но в них есть правда. «Оскар» — мощный срез интереса к определённой тематике, он хорошо демонстрирует реальность, в которой мы живём. Мы смотрим сериалы, читаем книги, видим номинации, рейтинги, популярные темы — и это тоже касается мира, в котором мы живём.

Сейчас очень популярны темы, связанные с насилием, злоупотреблением, инцестом, абьюзом. Такие книги очень читаемы. Это легко проверить: можно зайти в Google и посмотреть статистику скачиваний, рейтинги. Вопрос в том, стало ли этого больше или просто об этом стало легче говорить.

Сейчас я как раз дам определение того, о чём буду говорить. Речь пойдёт о патоморфозе. Патоморфоз — это изменения в психике человека, связанные с социальными факторами. Что-то происходит в мире, это влияет на психику, психика каким-то образом меняется, и это находит отражение, например, в изменениях МКБ, DSM и так далее.

Я попытаюсь рассказать только о тех вещах, на которые обратила внимание: где-то прочитала, где-то услышала. Подозреваю, что их больше, и, может быть, во время обсуждения вы назовёте то, что заметили или вспомнили сами. Это признаки нашего времени, отличающие его от времени пятидесятилетней или даже двадцатилетней давности.

Когда я готовилась, мне попалась очень интересная книга Тоффлера «Третья волна», написанная ещё в 1980 году. Он ухитрился предсказать много вещей, которых тогда ещё не было, а у нас они уже есть. Почему она называется «Третья волна»? Потому что сначала была аграрная революция, потом промышленная. Машины позволили человеку работать иначе, меньше или передавать часть общих действий технике. В связи с этим в обществе стало происходить что-то другое: например, дети стали чаще рождаться, чаще выживать и чаще доживать до взрослого возраста. Цена конкретно взятого ребёнка сильно выросла, и отношение к личности изменилось. Раньше было условно пятнадцать детей, из которых выживали девять, а потом цена жизни стала выше.

Сейчас можно делать покупки, арендовать квартиру, получать отзывы от клиентов — и всё это в одном месте. В том числе наглядной становится моя кредитная история. Если много людей где-нибудь поставят лайк и скажут, что я плохой человек, другие люди не будут спешить ко мне обращаться. Это связано с новым явлением, которое называется институтом репутации.

Раньше я могла, например, как терапевт кому-то не очень подходить или не нравиться как человек. Люди могли это обсудить в своём кругу, но до меня это никогда не долетало. Сейчас, если кто-то напишет обо мне в Facebook, что я плохой терапевт, неполезный, вредный и мешаю, я это, скорее всего, переживу. Но моя репутация останется навсегда. Более того, многие это запомнят, и я ничего не смогу с этим сделать. Если только не случится какая-нибудь война и у нас не закончится интернет — тогда, может быть, это смоет мой след. А так всё останется навсегда.

Следующий фактор — существование старых и новых норм. Понятно, что мы живём на стыке времён. Наверное, каждый человек во все времена мог сказать подобную фразу, но у нас осталось большое количество старых, советских норм и появилось некоторое количество новых.

Например, раньше в школах учили детей быть послушными, удобными, потому что дети должны были потом стать хорошими членами общества и хорошими работниками. Потом стало понятно, что это не всегда работает: наступили девяностые, и лучше выживали люди, которые могли быстро приспосабливаться и были очень устойчивы к стрессу. Тогда мы увидели и «челноков», и бандитов — как-то так это было. «Ботаники» были специально созданы для прежней системы.

Сейчас появляется новая тенденция: свободная школа, домашнее обучение, мягкое отношение к детям, следование за их интересами. Я не сказала бы, что это уже распространено повсеместно, но тенденция только начинается. Например, в Штатах это существует давно. До нас это, думаю, дойдёт достаточно быстро, и уже есть школы, которые вполне это поддерживают. Что из этого выйдет, мы не знаем. Думаю, наши дети расскажут нам об этом в следующие годы.

Ещё один признак времени — информационная прозрачность и общее информационное поле. Сейчас, чтобы узнать, что происходит в мире, мне не нужно ждать газету, которая будет добираться до меня три недели. Я просыпаюсь утром, открываю Facebook и узнаю: там военные действия, там придумали какое-то лекарство, тут произошёл конфликт. Эти новости моментально попадают в меня, без фильтра, и я не успеваю к ним подготовиться.

Это и хорошо, и плохо. С одной стороны, создаётся ощущение владения ситуацией. Например, я прихожу куда-то, не успев посмотреть новости, а на работе все переживают важный момент. Я спрашиваю, что случилось, и выясняется, что недавно произошёл несчастный случай в Кемерово. Люди уже это переживают, а я ещё не успела узнать. И тогда даже отставание в полдня уже имеет значение.

Но есть и обратная сторона: высокая скорость жизни и информации. Чтобы успевать за всеми новостями, мне нужно быть очень подвижной, очень восприимчивой. Позже я скажу, к чему это приводит в медицинском плане, а пока просто назову этот фактор.

Следующий признак нашего времени, который мне нравится, — феминизация. Это интеграция ценностей женщин в общество. Понятно, что женщин интегрировать в общество не нужно, нас и так много. Но женские ценности могли учитываться, а могли и не учитываться. Сейчас об этом очень много говорят.

Мне было особенно интересно это как филологу по второму образованию. Я стала замечать, и думаю, что вы тоже, что становятся популярными так называемые феминитивы. Когда меня первый раз назвали «фотографисткой», я прямо обиделась, потому что это было очень непривычно. Но это интересный момент, потому что язык отражает мир. В языке обычно ничего не появляется просто так.

Когда кофе разрешили называть в среднем роде, это не потому, что лингвисты пошли по пути наименьшего сопротивления и потакают человеческой глупости. Это значит, что настолько большое количество людей называет кофе в среднем роде, что глупо с этим бороться: можно принять это как норму, и всё. Но есть и обратный процесс: язык влияет на мышление, язык влияет на сознание. Это было описано ещё Сепиром и Уорфом в теории лингвистической относительности.

Эта теория очень интересная, рекомендую почитать. Если кто-то смотрел фильм «Прибытие», он снят по совершенно роскошному рассказу. Там инопланетяне прилетают на Землю, и, чтобы наладить с ними контакт, собирают группу учёных, среди которых есть лингвист. Ей нужно научиться их языку, понимать их и как-то с ними взаимодействовать. При этом важно не учить их своему языку, потому что язык неизбежно исходит из нашей собственной истории.

Там интересно показано, что инопланетяне мыслят иначе: не линейно, как мы. У них время не устроено как движение из прошлого в будущее. Они воспринимают его объёмно, видят сразу всю картину. Поэтому для них нет разницы между прошлым и будущим. В итоге лингвистка, которая налаживала с ними контакт, обучается их языку и приобретает этот навык: начинает видеть своё будущее и относиться к нему примерно так же, как к прошлому. Это осознавание сильно усложняет ей жизнь.

Если вернуться к феминитивам, то мне очень нравится эта тема, я специально о ней читала. Наш язык очень андроцентричен: он как будто больше признаёт мужчин, чем женщин. Например, если на гештальт-группе сидят двенадцать женщин и один мужчина, мы будем называться гештальтистами. А если сидят тринадцать женщин, то мы будем гештальтистками. Если женщина была вместе с мужчинами в военных действиях, в гарнизоне, к ней часто относились пренебрежительно.

Ещё один важный признак изменений — трансформация института семьи. Помимо того что Тоффлер предсказал либерализацию однополых браков, которая действительно произошла во многих странах цивилизованного мира, меняется и сама семья. Женщине теперь не нужно полностью зависеть от мужчины: она может работать, а мужчина не обязан единолично содержать семью. Появляется возможность выбирать разные формы отношений.

Нужда в отношениях по-прежнему остаётся, но сами формы сейчас очень разнообразны. Есть, например, гостевой брак, есть полиаморные отношения, партнёрства разного рода. Бывают семьи, где муж и жена родили детей, затем она вышла замуж, он вступил в партнёрство с другим мужчиной; дети живут и в одной семье, и в другой, появляются новые дети, и все они как-то общаются друг с другом.

Есть и такие семейные союзы, которые обращаются на терапию всем составом, потому что в какой-то момент люди не могут понять, что делают и как им дальше быть. Тогда терапевт нужен как психотерапевт для всей этой сложной семейной системы. Такие семьи часто оказываются более открытыми к терапии.

Меняется и психиатрия — вполне конкретным образом. Периодически пересматривается перечень заболеваний: что-то убирается, выделяются новые классы расстройств, что-то добавляется. В DSM нарциссизм стал скорее вариантом нормы, отдельно выделили анорексию. Анорексия — это расстройство пищевого поведения, при котором тема условно здорового образа жизни и здорового питания становится настолько значимой, что нарушение этого цикла тяжело и болезненно переживается человеком.

Интересная история произошла с истерией. Раньше о ней очень много говорили, но после 1990 года этот диагноз расформировали: официально он почти не используется, потому что оказался слишком общим и не очень понятным. Его уточнили и разделили на ряд состояний: тревожные, диссоциативные и другие расстройства. То есть истерия как единое заболевание сейчас практически не фигурирует, хотя сами соответствующие проявления, конечно, никуда не делись.

Зато сейчас как угроза выходит депрессия. По смелым прогнозам, к 2020 году она должна была занимать второе место по инвалидизации. Если я ничего не путаю, второе место она уже занимает; звучали и прогнозы, что она может выйти на первое.

В практике мы точно сталкиваемся с тем, что сейчас очень распространены тревожные расстройства и неврозы. Есть понятие социальной тревоги: это тревога, связанная с каким-то внешним фактором. Если мы сидим, разговариваем, а за окном вдруг происходит вспышка или что-то опасное, конечно, мы испытаем тревогу.

Но фоновую тревогу мы испытываем постоянно, потому что всё время остаёмся на связи с миром. Отключиться от него непросто: недостаточно просто отложить телефон, для этого нужно совершить специальное усилие. Мир очень тревожен, и тревога, кажется, нужна как раз для того, чтобы выделить фигуру, которая на меня влияет, и как-то с ней обратиться. Когда тревога превращается в фигуру, она может оформиться в страх или, наоборот, в облегчение — и тогда ситуация завершается.

Проблема в том, что фигур слишком много. Представьте, что вы заходите в торговый центр: на вас сразу обрушиваются транспаранты, мигающие вывески, люди с листовками, яркие вещи, потоки прохожих. С одной стороны пахнет кофе, с другой — мороженым, где-то рядом сигареты. Количество внешних стимулов зашкаливает, и в этом смысле тревога — вполне логичная реакция.

Поэтому в терапии, даже если клиент не говорит прямо о своей тревоге, наша задача — сделать её фигурой, посмотреть, в каком состоянии находится человек, и работать с этим. Панические атаки я отдельно обсуждать не буду: на этой конференции, по-моему, уже было несколько мастер-классов на эту тему.

У меня было предположение насчёт диссоциативного расстройства, и я специально пыталась поговорить с Транзовой, потому что мне было интересно. Она сказала, что, скорее всего, речь идёт о диссоциации как о механизме психологической защиты. Я долго не могла понять, что такое диссоциация, пока вчера не пережила это сама.

Я продолжала готовиться к этой лекции и почувствовала, что заболеваю: поднималась температура, было плохо. При этом я находилась в дикой тревоге, потому что публичные выступления иногда даются мне очень трудно. И параллельно я спокойно печатала текст доклада. Как будто одна отщеплённая часть меня без перерывов набирала текст, а другая паниковала: «Что делать?» В какой-то момент я прямо осознала, что такое диссоциация, и мне стало легче.

Диссоциация вообще помогает в ситуации, когда мой внутренний компьютер как будто зависает и сосредотачивается на чём-то одном, чтобы решить конкретную задачу.

Ещё было предположение, что на фоне всего происходящего может быть интересно подумать об аутизме. У аутистов есть свойство, очень неудобное в обычной жизни, но в каком-то смысле полезное: они умеют дозировать поступающую информацию. У них очень мощный фильтр. Ты можешь что-то требовать, просить, показывать картинки, а человек в этот момент, например, начинает кричать — и вся его информация ограничивается этим звуком. Он умеет себя так защищать. Приобрести аутизм, конечно, нельзя.

Интересно и то, как теперь обращаться с паранойей. Шутка о том, что, если у вас нет паранойи, это не значит, что за вами не следят, уже сильно устарела: за вами действительно следят, и вы сами это организуете, когда выкладываете фотографию в Facebook.

Человек может не иметь никакого явного психического заболевания, быть просто странненьким. Раньше такого человека можно было сделать аутсайдером, и его жизнь шла бы по какому-то отдельному пути. А сейчас есть интернет: многие странные люди могут найти друг друга, вступить в какие-то камерные сообщества, социализироваться или, наоборот, замкнуться в своём круге.

Интернет вообще меняет способ жизни. Всё чаще я вижу в терапии пары, где он живёт в одной стране, она — здесь, или оба постоянно перемещаются между странами. Появляется общий культурный контекст. Раньше мы много говорили о нашем менталитете, их менталитете, о различиях между ними. Сейчас, помимо этого, складывается какой-то общемировой культурный контекст, общий менталитет: культура, литература, новости, политика, события — всё это становится общим благодаря интернету.

Это очень расширяет возможности, хотя у этого есть и обратная сторона: постоянный фоновый поток информации и тревоги. Но всё равно интересно, сколько возможностей это даёт и как именно всё это меняет нашу жизнь.

Если в будущем произойдёт какой-то глобальный сценарий — например, война и отключение интернета, — с нашей психикой может случиться что-то неприятное, потому что интернет уже стал её частью. Я вижу это по молодёжи. Я читала лекцию студентам-юристам первого курса — они другие. У них как будто есть флешка для головы: они могут найти любую информацию в любой момент. Я сначала пытаюсь вспомнить, потом начинаю гуглить и ещё злюсь на себя, если не могу вспомнить. У них это устроено уже совсем иначе.

Если мы окончательно перейдём на чипы и весь интернет окажется у нас в голове, а потом это вдруг выключится, будет очень сложно. Хотя человек, наверное, способен приспособиться. Есть ведь группы и тренинги, где, например, три дня молчат. Люди переживают там удивительные вещи, но, когда эта экзекуция заканчивается, постепенно к новому состоянию можно привыкнуть.

Я случайно провела над собой такой эксперимент: забыла телефон в комнате и ушла к морю. Впервые за долгое время я поняла, как на самом деле звучит море. Не голоса в голове, конечно, но у звуков появилось какое-то совсем другое звучание. Я моментально замедлилась, провела незабываемый, очень хороший день, а потом сразу побежала обратно в мир. Хороший, привычный мир.