Нарциссизм от надменности к робости

Это, скорее, не лекция, а эссе о нарциссизме — портрет нарциссического процесса в движении: в личности человека, в культуре, в психотерапевтическом понимании. Это будут структурированные заметки и наблюдения, в которых, возможно, останется некоторое пространство для неожиданных примеров и отступлений. Если в чате появятся вопросы, можно будет отклоняться в сторону того, что вам особенно интересно.

Основная задача на эти полтора часа — углубиться в описание психологической работы с нарциссическим процессом личности. Это процесс, который существует не только у клиентов, но у каждого из нас. Благодаря ему мы развиваем практику, создаём новые продукты, тренинги, вебинары, делаем окружающий мир более удобным для себя. Мы можем увидеть, как кто-то сделал серию лекций, позавидовать и сделать что-то своё — улучшить, переосмыслить, предложить новое. Мы работаем, чтобы отдыхать в красивых местах, путешествовать, брать с собой близких. Ходим в тренажёрный зал, чтобы хорошо выглядеть, нравиться другим и себе.

Это естественные желания: нравиться, быть предметом восхищения, переживать себя единственным и неповторимым. Но иногда, замечая такие побуждения в себе, мы начинаем относиться к ним с иронией, словно это сигнал остановиться. Мы блокируем нарциссический процесс, и тогда он перестаёт течь легко и свободно, начинает токсично нас отравлять.

Что значит «легко и свободно»? Например, вы идёте по улице, видите красиво одетого, хорошо сложенного, загорелого молодого человека или девушку, испытываете зависть и думаете: «Как здорово он выглядит. Хорошо бы и мне как-то приодеться, что-то приобрести, что-то прочитать, чтобы в глазах было больше интеллекта». Потом вы идёте дальше по своим делам и, возможно, через какое-то время что-то из этого делаете. А возможно, просто проживаете это как мимолётное восхищение другим человеком.

Но если потом вы целые сутки думаете: «Почему я позавидовал? Завидовать нечему, какая глупость. Я всё равно никогда таким не стану, это точно не моё», — это уже остановка нарциссического процесса. Он становится токсичным образованием в жизни человека.

Любому слову, термину, понятию значение придаёт контекст. Поэтому важно посмотреть на нарциссизм в разных контекстах и составить общую палитру, а затем перейти к феноменологическому описанию. Для описания нарциссизма используется множество слов: «нарцисс», «нарциссическое расстройство», «нарциссическая травма», «нарциссическое развитие личности». Говоря о чём-то, важно учитывать эту многозначность, чтобы точно передавать свою мысль.

При этом во всяком нарциссическом процессе, как бы мы его ни называли, есть нечто общее. Это общее объединяет все многозначные термины: можно видеть различия между ними, но не терять сути.

Начнём с бытовой ситуации. Человеку говорят: «Ты нарцисс», — а дальше обычно добавляют: «Ты думаешь только о себе, всегда хочешь быть лучше других, ни во что меня не ставишь, ты эгоист». В быту слово «нарцисс» чаще звучит как ругательство или упрёк, а не как похвала. Это обвинение в эгоизме, эгоцентризме, избыточности, стремлении к совершенству, которое мешает другим, и зацикленности на себе.

Это важная часть феноменологии нарциссического процесса, но довольно поверхностная. Она схватывает внешнюю пену, не пытаясь понять, что стоит за поведением человека.

В психологии мы касаемся нарциссизма, когда говорим об особенностях развития личности, способах контакта с окружающими и с собой, специфике формирования привязанности, защитных механизмах, страданиях, связанных с нарциссической организацией. Если тезисно выразить особенность такой организации личности, можно сказать так: это человек, постоянно нуждающийся во внешнем подтверждении собственной нормальности.

Нарциссу нужно, чтобы ему говорили: «Ты нормальный». Представление о том, что ему обязательно нужно говорить: «Ты восхитительный», — заблуждение. Для психологической работы с нарциссом важно именно подтверждение: «Ты нормальный».

Для сравнения: человеку с пограничной организацией терапевтически значимо услышать: «Ты есть, ты существуешь». Невротику, человеку с зависимой организацией, склонному вцепляться в другого, важна фраза: «Ты другой. Ты другой, и при этом я с тобой остаюсь». Везде будет свой фокус.

Здесь мы уже имеем дело с более сложным психологическим языком, чем бытовой. Если в терапевтической работе использовать бытовые определения, реакция человека может быть очень острой. Поэтому важно внутренне разделять ситуации: когда мы общаемся в быту и когда находимся в кабинете.

Клиенты часто спрашивают: «Какая у меня организация личности? Как вы меня видите? Какие мои проблемы вы замечаете?» Если в ответ просто сказать: «Нарцисс», — и начать что-то описывать, человек, скорее всего, переживёт это так, будто его обозвали. Поэтому, используя этот термин, важно объяснять, что именно имеется в виду.

Когда мы говорим об организации личности, мы имеем в виду, что в течение жизни с человеком обращались определённым образом. В результате он приобрёл определённый взгляд на себя и на других, у него сложились устойчивые способы взаимодействия с собой и окружающими. Родители нарцисса ожидали от ребёнка определённого соответствия и организовывали общение так, чтобы он отвечал их ожиданиям. Это простое объяснение, но оно задаёт вектор того, как будет организована личность человека и какие способы контакта станут для него естественными.

Отдельно существует термин «нарциссическая травма». Уже из самого слова «травма» понятно, что речь идёт о нарушении целостности, и это отличается от понятия развития личности. Человек с любой организацией — невротической, шизоидной, истерической — может быть нарциссически травмирован.

Нарциссическая травма возникает, когда нас отвергают близкие люди или когда мы попадаем в ситуации, вынуждающие отказаться от собственных ценностей, от того, что для нас важно, от того, какие мы есть. Всё это может привести к нарциссическому травмированию.

Хорошая иллюстрация — сериал «Игра престолов». Там много странных людей с очень тёмными характерами и необычными отношениями, а некоторые типажи хорошо подходят под психологические описания. Есть персонаж Теон Грейджой, который попадает в заложники к психопату Рамси Сноу. Помимо физических издевательств, Рамси последовательно создаёт ситуации, в которых жизнь Теона зависит от того, откажется ли он от своей идентичности или умрёт либо снова подвергнется насилию.

Со временем Теон начинает идентифицировать себя с кличкой «Вонючка». Это и есть нарциссический процесс: он отказывается от того, что для него важно, от своей идентичности и ценностей ради выживания. Примечательно, что затем Теон возвращается к своей истинной идентичности через привязанность к женщине. В сериале хорошо показан фрагмент исцеления нарциссической травмы: нам нужен кто-то, кто поможет превратить травму в развитие. Теон даже крепнет, меняет отношение к собственным ценностям, к каким-то из них возвращается, а что-то пересматривает. Получилась интересная иллюстрация нарциссической травмы — возможно, не вполне осознанная авторами, но очень точная.

Термин «нарциссизм» используется и в психиатрии. В этом контексте речь идёт о нарциссическом расстройстве личности. Любое личностное расстройство должно соответствовать основным диагностическим критериям. Первый — тотальность патологических черт характера: они проявляются в любой обстановке, дома, на работе, в магазине. Человек с нарциссическим расстройством везде будет демонстрировать идеализацию и обесценивание — он одинаково устроен в разных ситуациях жизни.

Второй критерий — стабильность патологических черт. Как правило, они выявляются в детстве и сохраняются до зрелости: тенденция начинается рано, постепенно закрепляется и усиливается. Третий критерий — социальная дезадаптация, когда патологические черты характера мешают человеку нормально функционировать и взаимодействовать с окружающими. Психиатрия рассматривает нарциссическое расстройство личности как нечто, что затрудняет или нарушает адаптацию к бытовым и социальным условиям.

Шнайдер, кажется, писал, что больные страдают сами и заставляют страдать других. Это важный критерий расстройства личности. Человек может быть не слишком критичен к собственным чертам и переживать страдание скорее как следствие этих черт, не воспринимая сами черты как обременительные. Но окружающие очень страдают от постоянного обесценивания, идеализации, этих качелей. Близким бывает очень тяжело. Иногда люди всё же как-то адаптируются, но такая адаптация обычно даётся непросто и может оставлять человека на задворках социальной жизни.

Теперь можно вернуться в сферу психологии и рассмотреть ряд феноменов, с которыми сталкивается терапевт, когда клиент приносит свой нарциссический опыт и нарциссические способы контакта или избегания. Базовый вопрос здесь — как возникает и закрепляется нарциссический опыт.

Спектр ситуаций очень широк, но можно выделить две часто встречающиеся. Первая — семейная ситуация, в которой один из родителей исчезает из жизни семьи или оттесняется на задний план. Постепенно ребёнок становится функциональной заменой потерянного или оттеснённого родителя. Он получает одобрение и внимание со стороны оставшегося родителя, и так развивается нарциссический процесс, который затем может проявляться в разных особенностях реагирования.

Например, в семье заболевает мама. Она перестаёт быть активной, отдаляется от мужа, её сексуальные отношения с ним прекращаются, она словно меркнет как женщина. Тогда отец тоскует по утраченному вниманию жены и начинает воспитывать дочь, усиленно реагируя на то, как она одета, как заботится о папе, целует его по утрам, встречает. Они вместе ходят в кафе. Получается, что маленькая девочка как будто занимает место матери и становится её заменой. Мать может быть жива, но словно оттеснена, а девочка начинает выполнять взрослые функции.

Любовь отца ценна для ребёнка, а отцу нужен рядом человек, который был бы с ним на равных, ценил его, любил, заботился о нём. Недавно на отдыхе я наблюдал похожую ситуацию. На пляж приходили папа с дочкой, которой было около семи лет. Сначала было трудно понять, что именно в их общении кажется странным. Потом стало ясно: отец всё время советовался с дочерью. Он спрашивал, хочет ли она купаться, готова ли она пойти что-нибудь купить или поесть. Девочка словно уже вжилась в эту роль: говорила папе, что делать, гладила его, сидела рядом с ним на шезлонге. Так продолжалось два дня, а на третий день пришла мама.

Это было удивительно, потому что между папой и дочкой ничего не изменилось. Мама просто сидела на соседнем шезлонге, а девочка по-прежнему была в центре внимания отца. Даже когда дочь уходила купаться, отец с матерью почти не общались. Интенсивность его общения с дочкой была намного выше и, очевидно, намного интереснее ему.

Иногда ребёнок переживает появление другого как утрату своего исключительного места: «Он перестал со мной играть. Как будто я меньше, чем я есть». Родители часто недоумевают, потому что действительно уделяли ребёнку достаточно внимания. Но в какой-то момент произошло переключение: появился кто-то другой, и ребёнок почувствовал, что больше не является единственным. Это может сильно задеть и оставить глубокий внутренний след.

Дочь тоже может быть функциональным мужем матери. Часты и ситуации, когда дети вообще берут на себя заботу о взрослых: взрослые инфантильны, не справляются, в семье есть алкогольная зависимость или что-то подобное. В таких условиях нарциссические черты начинают актуализироваться и закрепляются, если дальше не возникает корректирующего опыта.

У меня был клиент, который остался один с отцом, когда тот тяжело заболел. Ему пришлось стать для отца как будто матерью: много заботиться о нём, подавать ходунки, ходить в магазин, готовить. Он довольно долго ухаживал за отцом. Но у него был корректирующий опыт: бабушка, когда находилась рядом, говорила ему: «Ты маленький, тебе, может быть, сейчас лучше играть. Я сама сделаю». Она навещала их нечасто, но её внимание к ребёнку, к его реальному размеру, помогло не усилить переживание раздутого всемогущества: «Я могу спасти папу и стать взрослым». Напротив, это помогло ему сохранить контакт со своим детством и с тем, насколько маленьким он может быть.

Важно, чтобы в среде ребёнка были люди, которые поддерживают его в реальности: в том, что он чего-то не может и что это нормально. Это могут быть учителя или другие здоровые взрослые. Нужен какой-то корректирующий опыт. Если его нет, подобный способ существования закрепляется.

Переводить стыд в вину, мне кажется, не так сложно. Если терапевт сам может признавать свои ошибки, просить у клиента прощения и переживать свободную вину не как нечто дискредитирующее его, то через опыт, зеркальные нейроны и формирование нормальности проживания вины он влияет на способность клиента переживать вину иначе. Вина может стать чем-то хорошим: тем, что помогает выйти из ситуации отчуждения, начать чем-то делиться и получить опыт прощения.

Как гештальтерапевты мы можем ориентироваться на то, насколько свободно сами обращаемся с виной. Нарциссическим клиентам особенно важно, когда терапевт признаёт ошибки и говорит: «Извини, я был неправ». Если вы опоздали, клиент вас ждал, и вы знаете, что для него это чувствительная тема, можно прямо сказать: «Я правда ошибся, поставил тебя не на то время» или «Я не рассчитал время. Можешь ли ты меня простить?» Если вы сами не переживаете это как унижение, такая интервенция может быть очень полезной.

В рамках гештальт-подхода устоявшийся нарциссический способ контакта, или прерывания контакта, можно рассматривать как способ не допустить конфлюенции. Конфлюенция наступает не с другим человеком, когда мы оказываемся в общем поле, не очень понимаем, что происходит и кто где, отпускаем контроль. У человека с нарциссическим опытом конфлюенция происходит с собственным представлением о себе: он слит с этим представлением.

Конфлюенция в начале цикла контакта позволяет обнаружить то, что происходит внутри нас. Из неопределённого состояния, в котором мы ничего не дифференцируем, начинает возникать понимание: кто я, чего я хочу, какой я. Конфлюенция в конце цикла, на стадии ассимиляции, помогает интеграции: я отпускаю контроль, и свершившийся опыт сам производит во мне изменения. Чтобы что-то интегрировать, необходимо хотя бы немного нарушить собственную целостность, позволить чему-то попасть в нас, что-то впустить, что-то выпустить из себя, что-то взять от другого.

Именно этот процесс затруднён при хроническом нарциссическом процессе. Человек может имитировать, что он что-то берёт, но внутренне переживать: «На самом деле я ничего не беру». Конфлюенция на стадии интеграции не происходит, потому что ему нечем интегрироваться: он и так находится в определённой изоляции.

Наверняка вы сталкивались с людьми, которым невозможно принять то, чего они не знают. «Если я не знаю, этого не существует». Они никак не впускают такой опыт. Я и сам могу попасть в нарциссический процесс: клиент говорит мне, что я выгляжу смущённым, а у меня нет этого в собственном опыте, и я отвечаю: «Господи, нет, это не так, я совершенно не смущён». Я изолируюсь от того, чего не вижу, не могу принять и понять. В таком случае я ничего не могу ассимилировать и контролирую ситуацию так, чтобы не допустить собственного изменения. Клиент может делать то же самое, чтобы ничто в него не проникло.

Тогда мы сталкиваемся с такими способами защиты от конфлюенции, как обесценивание и преждевременное отвержение. Для описания сложностей нарциссических клиентов используют термин «фобия мы». Нарциссический клиент может испытывать фобию по отношению к любому «мы», к любой феноменологии совместности.

У меня был случай, когда два клиента пересеклись в коридоре и оказалось, что они немного знакомы. Тот, кто пришёл, спросил другого: «А как ты поработал с Константином?» Уходящий клиент ответил: «Я много что сделал с самим собой за этот месяц, это здорово». То есть из опыта было вытеснено и обесценено то, что он работал не один, а в результате нашей совместной работы, нашего совместного «мы».

В нарциссическом цикле контакта на стадии постконтакта человек часто переживает своё «я» как пустое. Энергия была потрачена на поддержание образа, контакт не произошёл, и дальше возникает переживание собственной пустоты. Её хочется восстановить через создание нового образа. Именно этого места пустоты человек с нарциссическим складом очень избегает, хотя регулярно в нём оказывается.

Полный контакт может быть срезан либо защитными механизмами, либо ретрофлексией: всё заворачивается в мысли о себе или в действия, обращённые на себя. Например, вместо того чтобы сделать приятное кому-то, человек делает приятное себе. Он обращает на себя то, чем мог бы поделиться с другим и через что мог бы раскрыться перед ним.

Другой вариант — эготизм, при котором контакт как будто происходит, но человек постоянно сохраняет контроль над ситуацией. Один клиент рассказывал, что во время секса с женой всё время думает о том, чтобы были видны кубики его пресса. Он не до конца включён в происходящее, а постоянно наблюдает за собой. В результате финальный контакт оказывается срезанным.

При этом потребность никуда не девается: существует потребность в близости, удовлетворении, контакте с другим. Энергия есть, но способ её реализации не позволяет обогатиться и создать конфлюенцию в конце цикла.

Нарциссический клиент становится клиентом не сразу. Он проходит через мнимое равенство, соблазнение терапевта и конкуренцию: кто здесь вообще лучше. Это обязательный процесс, который будет возникать.

Изначально ощущение себя формируется на базе соматического восприятия. Телесные ощущения могут поддерживать хороший контакт с собой, а могут диссоциироваться и способствовать различным расщеплениям. Хороший контакт со своим телесным «я» позволяет иметь реалистичное представление о себе. Плохой, часто нарциссический контакт с телесным «я» делает человека очень хрупким.

Важно, как близкие относились к нашему телу и его проявлениям: со временем это тоже становится основой личности. Имеет значение не только то, что мы делаем, но и отношение к нашей телесности. Реальное телесное «я» может утрачиваться и заменяться образом. Когда появляется образ телесного «я», мы сильно теряем контакт с собой, но иногда приобретаем за счёт него контакт с близкими.

У одного клиента мама очень переживала из-за своего полного живота и того, что сама казалась себе грузной. Проходя рядом с сыном, она могла схватить его за живот, потрясти складочку и сказать: «О, ну ты такой же, как я, толстенький». Вроде бы в этом не было ничего прямо оскорбительного, но это было отношением к нему как к «толстенькому», с некоторой иронией.

В такой момент ребёнок не столько начинал критично относиться к словам матери, сколько действительно переживал себя полным, местами даже грузным человеком. Он отказывался от того, какой он есть на самом деле, хотя был очень стройным. Образ «я какой-то грузный» обеспечивал ему хороший контакт с мамой: пока он считал себя толстым, он соответствовал образу, которым его наделила мама, и поддерживал с ней отношения.

Работа с телесным восприятием при нарциссическом опыте иногда сталкивает человека с сильным страхом, одиночеством и неосознаваемой грустью. Когда он начинает видеть своё реальное телесное «я», разрушаются образы, которые связывали его с другими людьми. Это бывает трудно заметить, потому что мы не всегда распознаём тело как то, что может сильно связывать нас с близкими. Мы привычнее думаем о речи и чувствах. Но человек начинает иначе смотреть на себя и обнаруживает, что уже не так близок с мамой или отцом.

Например, отец мог считать, что сын должен тренироваться, быть накачанным и спортивным. А сын в какой-то момент понимает, что ему это просто некомфортно. Чтобы отказаться от идеи обязательной накачанности и спортивности, ему приходится переживать сепарацию от отца, расставание и перестройку связи с ним. То есть телесное осознавание и работа с телом на самом деле касаются отношений с другими.

У клиента с шизоидными защитами тоже может быть недоступность и неосознанность телесных феноменов. Но на месте нераспознанности чаще будет возникать объяснение, рационализация. У клиента с нарциссическими защитами на месте телесного осознавания присутствует образ желаемого или отвергаемого тела. Это может звучать так: «Я, наверное, недостаточно стройный» или «Я мог бы быть другим». Человек постоянно себя сравнивает, и этот образ идёт впереди его собственных ощущений. Это отчуждение, часто присутствующее в нарциссическом телесном процессе.

Есть также люди, склонные к психосоматизации, когда психические особенности уходят в тело: в различные боли, телесные симптомы, постоянное наблюдение за телесными феноменами. Это люди, которыми как будто управляют телесные феномены. «У меня что-то болит, поэтому я выхожу из класса и покидаю аудиторию», а не потому, что я хочу выйти. «У меня заболела голова, поэтому я отошёл в сторону». Человеком как будто управляет его телесная феноменология, и он не замечает, что за этим может стоять его волевой акт или нежелание. Психические феномены проявляются через тело.

При преобладании нарциссических защит тело становится знаком, теряет процессуальность и естественность. Человек нарциссического склада может переживать лёгкость, ощущение, что он себе нравится, когда он одет. Даже у тех, кто занимается спортом и выглядит очень атлетично, тело со временем всё равно оказывается чем-то, в чём можно обнаружить недостатки: оно недостаточно гладкое, недостаточно идеальное. Когда я одет, мне проще: я могу скрыть одни части тела и оставить другие, которыми, как мне кажется, можно восхищаться или которыми я сам восхищаюсь.

Наверное, у многих бывает, что раздетыми мы чувствуем себя не очень хорошо. Но если я думаю: «Когда я раздет, я некрасив, ко мне можно придраться, во мне обязательно найдётся что-то неидеальное», — это свидетельствует о том, что нарциссический процесс сильно проявлен в осознавании тела.

Работа с телесными феноменами при нарциссизме довольно непроста и требует отдельного внимания. Важно быть чувствительным к тому, что человек постоянно пытается превратить себя в подобие идеального существа. А если это не удаётся, он очень сильно расстраивается. Поэтому, делая комплимент человеку с нарциссическими защитами, можно столкнуться с неожиданной реакцией. Например, вы говорите женщине: «У вас такая красивая стрижка, вам очень идёт», — а она испытывает сильный дискомфорт. Возникает ощущение, что вы заметили только одну её часть, а всё остальное уже не так совершенно. «Да, вот это прекрасно, но а макияж? А губы? Здесь я как будто недоработала». В терапии мы часто сталкиваемся с этим: вроде бы сказали что-то приятное, заметили хорошее, а человек реагирует так, словно в этом был упрёк.

Был вопрос: правильно ли, что человеку с нарциссической организацией важно постоянно улучшать не только терапевта, но и партнёра? Может ли это быть связано с могуществом и способами уменьшать стыд? Это хорошая гипотеза, и её стоит проверять. Могущество — то, чем нарцисс наделён и что он пытается постоянно отыгрывать. Если ему удаётся менять близких, терапевта, то, как правило, это идёт ему во вред. Он получает подкрепление тому, что ему нужно постоянно стараться, чтобы поддерживать своё могущество.

Терапевтическая задача, напротив, — поддерживать нормальность: если ты не всемогущий, это хорошо. Если ты чего-то не смог, сделал на троечку или вообще не справился, ты всё равно для меня ценен, важен, дорог, и с тобой всё в порядке. Здесь есть идея всемогущества, но терапевту важно помогать клиенту её осознавать и не соглашаться с ней. Иначе мы подкрепляем способ одиночества, который существует у человека с нарциссической организацией. Если ты всемогущий, новый бог, то бог, как правило, очень одинок: никто не может встать рядом, никто не подаст ему руку помощи. Поэтому нужна конфронтация с этими идеями.

С нарциссическими клиентами нередко сложно установить знакомство и сформировать запрос. Они действительно могут не говорить, что у них не получается и в чём их страдание. Если терапевт начинает предполагать: «Похоже, вот это у вас не получается», — он может сразу встретиться с сопротивлением и злостью.

Мне кажется, структура работы здесь похожа на работу с любым клиентом, у которого есть устоявшиеся способы взаимодействия и защиты — шизоидные, невротические, нарциссические. В начале терапии важно поддержать человека в том, чего он ждёт и что умеет. Нарциссический клиент часто хочет от терапевта активности, продвижения, понимания, куда двигаться. Он может воспринимать терапевта как человека, с помощью которого можно что-то сделать и продвинуться, как эксперта, который будет им управлять и направлять. Он может быть этим недоволен, но всё равно этого ждёт.

В начале терапии важно в определённой мере соответствовать этому ожиданию, понимая, зачем вы это делаете. Вы делаете это, чтобы установить раппорт. Если сразу начинать говорить о чувствах, глубине, страданиях и работе с ними, вы специфически фрустрируете человека в том, что он пока не готов замечать и не умеет делать. Он умеет действовать на уровне: «Скажи, куда положить, — я сделаю, я жду результата». Поэтому вначале вы движетесь с ним в том, что ему знакомо.

Если вы не пугаетесь того, что даёте какие-то инструкции, говорите, что можно сделать, человек немного успокаивается. Он понимает, что его привычный способ действовать здесь работает. Потом можно постепенно переходить к вещам, которые ему менее известны и понятны. При работе с нарциссическим клиентом вначале не обойтись без экспертной позиции: именно она успокаивает и способствует дальнейшему контакту.

Важно не бояться и собственного нарциссизма, не бояться того, что вы можете что-то хорошо знать. Всё равно вы придёте к моменту, когда чего-то не знаете. Хорошо, если это произойдёт тогда, когда уже возникли опыт позитивного взаимодействия, контакт и некоторая устойчивость. Тогда при фрустрации будет на что опереться.

На вопрос о том, как обходиться с обесцениванием нарциссического клиента, можно ответить так: если это попадает в мои болезненные места, я иду с этим в личную терапию. Кроме того, важно просто замечать обесценивание. Нарциссический клиент может сильно сопротивляться телесной работе. Например, когда я обращаюсь к его телу, он быстро отвечает, словно хочет проскочить этот вопрос. Будто вопрос неважный, даже дурацкий, но клиент не хочет меня ранить и потому вежливо что-то говорит. И тогда возникает ощущение, что вопрос никуда не попадает.

В этом тоже может быть обесценивание. Можно спросить: «Вы считаете это неважным? Когда я обращаюсь к вам с этим, что происходит?» Это и есть часть работы с обесцениванием: замечать, что клиент обесценивает нашу интервенцию или работу, и предлагать ему как-то с этим обходиться. Других специальных инструментов, по сути, нет. Это достаточно универсальный способ.

Есть полезная модель, которая показывает, как может быть устроено нарциссическое Я в сравнении с невротическим, шизоидным и пограничным. Если говорить о некотором условно нормальном Я, которого, конечно, не существует, но которое нужно для методологии, то оно выглядит как ровный круг: целостное Я.

Невротическое, или зависимое, Я тоже сохраняет целостность, но как будто достраивается другим человеком. Это моё Я, а рядом — ты как часть меня. Близкий человек или объект зависимости включается в моё представление о себе. Поэтому при завершении отношений человек может говорить: «У меня ощущение, что мне не хватает части меня». Это показывает, что он достраивал себя через другого человека. Так выглядит невротическое соединение.

Шизоидное Я тоже может быть круглым и ровным, но с очень толстыми границами. Внутрь очень мало что попадает. Человек постоянно остаётся в контакте с собой, своими мыслями и фантазиями, остро реагирует на приближение и мало испытывает тенденцию к привязанности. Это связано с определённым опытом и складом.

Пограничное Я можно представить как ромашку: в нём нет ровности и целостности, оно состоит из множества маленьких Я. В зависимости от ситуации человек вдруг становится одним, другим, третьим. Он приходит в группу, где принято быть очень вежливыми, — и становится очень вежливым. Приходит туда, где ожидают агрессивности и бойкости, — становится агрессивным и бойким. Он сильно зависит от среды, от ситуации, его ощущение себя постоянно меняется в контакте. Ему трудно собрать себя воедино.

Такие клиенты часто описывают себя так: «На работе я один, дома другой, с друзьями третий». Одна клиентка очень точно сказала: «Я общаюсь со своими подругами, и они никогда не узнают, какая я со своими родителями. Я вообще не похожа на себя рядом с ними». Это расщепление разных Я.

Нарциссическое Я устроено иначе: вступая в отношения с другим, человек либо воспринимает себя как нечто большее, чем он есть, либо переживает себя как нечто меньшее. Ему постоянно трудно попасть в своё сущностное Я, в то, чем он является. В отношениях он либо раздувается, либо сужается и чувствует себя меньше, чем есть на самом деле. Отсюда возникают переживания несоответствия и униженности — одна из основных проблем, с которыми мы сталкиваемся.

Когда человек всё-таки приближается к этому сущностному Я, оно может переживаться как очень хрупкое. Тогда он начинает ощущать себя несоответствующим, стесняется себя, боится что-то ещё о себе рассказать.

Светлана спросила, какие есть варианты работы с таким переживанием: когда человек говорит, что он не этот и не тот, мог бы быть получше, а у него не получается. Мне кажется, тон, которым вы говорите, и то, как вы говорите, работает больше, чем собственно содержание ваших слов. Интервенция, которую вы предлагаете, скорее подходит клиенту с пограничным опытом. У него всё время есть необходимость быть или таким, или таким; он не может одновременно присутствовать в разных переживаниях. Например, не может одновременно испытывать к вам нежность и заботиться о себе.

Тогда важна интервенция: «Ты можешь и заботиться о себе, и при этом быть со мной достаточно бережным. Можешь сейчас быть агрессивным и одновременно заботиться о себе». То есть я всё время соединяю его переживания союзом «и»: он может быть и таким, и таким, и таким.

Но ваш тон очень хорош для работы с нарциссическим процессом, потому что этим тоном вы всё выравниваете. Для клиента с нарциссическим процессом важно выравнивание, нормализация. Он приходит и говорит: «Господи, какой я вообще, как я себе не соответствую, какой кошмар». А терапевт отвечает: «Да, такое бывает. Такие ощущения встречаются у людей, у меня тоже, и у вас». Или клиент говорит: «Да вы что, я сегодня великолепный, прекрасный, лучше всех». И терапевт тем же тоном отвечает: «Да, правда, мы иногда переживаем себя лучше, чем другие». То есть мы нормализуем. Я думаю, что там присутствуют и пограничные, и нарциссические переживания. Важно себе говорить: «Я делаю всё нормально».

Был вопрос о молодой клиентке, которая соблазняется ухаживаниями статусного мужчины, намного старше неё. Физического влечения к нему она не чувствует, но зависит от его расположения. Он для неё могущественный: если такой могущественный человек обращает на неё внимание, значит, она очень много значит. Возникает вопрос, как восполнять её дефицит или голод.

А зачем его восполнять? Если помогать его восполнять, то это тоже попытка избежать переживания собственной незаполненности, одиночества в старании быть замеченной. И это всё равно её не насыщает. С этой клиенткой важнее помогать ей обострять этот механизм и замечать, что он не работает, что он как раз привносит неудовлетворённость. Этим способом она не может получить то, что действительно её наполнит.

Если мы думаем о парадоксальной теории изменений в рамках гештальт-подхода, то задача терапевта — максимально помочь человеку пережить себя таким, какой он есть. По этому описанию, она недостаточно хорошо переживает себя пустой. Ей нужно, чтобы её всё время кто-то заполнял: этот мужчина своим вниманием или ещё что-то происходило. А задача — максимально ощутить: «Я внутри себя не могу саму себя распознать, не могу сама себя заполнить, и заполнение со стороны другого мне тоже этого не даёт». Тогда качественно может измениться её стратегия взаимодействия с другими.

Здесь будет не очень хорошая метафора, но терапевт немного становится Гитлером: помогает чему-то неприятному быть осознанным. Понятно, что вы не хотите, чтобы она страдала, но вы сталкиваете её с ограничениями того способа, который у неё есть, и с тем, какая она есть. Это важно.

Сначала клиент ощущает свою данность, свою пустоту, незаполненность, а уже потом у него появляется интенция. Потом появляется желание как-то пробовать себя: либо заполнять самой, либо распознавать себя, либо находить человека, который для этого больше подходит. Идти из этого — через перебор внешнего, через актуализацию внутреннего чувства. Оно должно сначала сформироваться на основе некоторого страдания, которое уже есть.

На вопрос о том, как нарцисс прощает, я бы ответил, что, мне кажется, они прощают очень сложно, сложнее, чем все остальные. Прощение — это результат того, что у меня с тобой есть отношения. Если человек меня прощает, значит, мы пережили какой-то кризис, в котором я был для него неудобным, неподходящим, не оправдал его ожиданий. Но после прощения он решил со мной остаться.

Это очень сложно, когда я нахожусь в нарциссическом опыте: боюсь подпускать людей близко, стараюсь не допустить конфлюенции, этого «мы». Тогда я не смогу прощать. Простить — значит согласиться: да, ты бываешь со мной кривой и косой, ты несовершенный, но ты мне нужен. Здесь есть важность другого, но другого несовершенного. Совершенных ведь прощать не за что.

На вопрос о том, как понять, что уже пора выходить из экспертной позиции, мне кажется, что это индивидуальная часть: у всех по-разному происходит. У меня бывают клиенты, с которыми где-то через полгода я начинаю быть готовым немного сдвинуться с позиции авторитета, который всё знает. Можно ориентироваться на то, что у вас как у терапевта ослабевает тревога проявляться как человек, который чего-то не знает.

Если вам стало легче, если вы приходите к этому клиенту небритым — ну, как Бог даст, — или клиент вас о чём-то спрашивает, а вы вдруг замечаете, что задумались и не ответили сразу, и ничего страшного не происходит, это хороший признак. Я ориентируюсь на модель, в которой резонансные чувства терапевта достаточно точно подсказывают, что происходит с клиентом.

В начале терапии стоит наблюдать, как в процессе ослабевает ваша тревога от того, что вас распознают как непрофессионала, что вы будете недостаточным. Когда она стихает, можно переходить к следующей фазе. Мой нарциссизм в этот момент достаточно хорошо устроен в контакте с клиентом: меня уже хорошо переживают, принимают, распознают. Значит, что-то уже сформировалось, и можно двигаться дальше. Я бы ориентировался на такой внутренний процесс терапевта.

Если у клиента периодически то расширяется размер, то сужается, важно замечать, как человек начинает менять себя: либо раздувать, либо сужать, уменьшать. Если вы понемногу сможете замечать вместе с клиентом то, что он с собой делает, помогать формировать критичность к этому, то постепенно сможете выйти и к какому-то реальному размеру.

Мне кажется заблуждением идея, что мы можем в терапии просто назвать человеку, какой он, и он нам поверит. Для человека с нарциссическим опытом это практически невозможно. «Ты будешь называть мне, какой я? Значит, я совсем себя не знаю. Как я могу это принять?»

Человек сам постепенно может к этому подойти. Ему нужно помогать и говорить: «Знаешь, ты сейчас так на себя смотришь, что возникает ощущение, будто ты вообще всё умеешь и всё можешь. Наверное, нормально, что ты умеешь и можешь не всё. Но сейчас ты зачем-то делаешь себя таким большим». Или, наоборот, маленьким, ничтожным. Важно помогать распознавать эту особенность, замечать, как он себя раздувает или уменьшает. Тогда он постепенно сможет приблизиться к тому, какой он, и даже сам назвать это вам.

Идея прямо назвать клиенту, какой он, часто сильно сталкивает его со стыдом: даже если вы хорошо его описали, ему становится стыдно, что он сам не смог разобраться, а ему теперь сказали. Поэтому хорошо поддерживать его в том, что он умеет, но добавлять в этом месте критичность.

Я хочу сказать в конце маленький кусочек, на котором, мне кажется, хорошо закончить. Он про любовь. При нарциссическом опыте, при таком стиле контакта любовь подменяется восхищением. Человеку очень сложно пережить, что он любит. Скорее он готов восхищаться кем-то, ставить его на пьедестал, получать удовольствие от того, какой я прекрасный, когда восхищён этим человеком, каким приобретением он для меня является, как я могу удерживать его в отношениях и удерживаться сам. В этом всегда будет элемент восхищения.

А любовь — очень сложное переживание для нарцисса. Именно оно может быть для него целительным, хотя по факту бывает отчасти болезненным. Есть Нил Гейман, автор серии комиксов «Песочный человек». У него есть отличное описание того, как нарцисс переживает любовь.

«Вы когда-нибудь были влюблены? Ужасно, не так ли? Вы становитесь таким уязвимым. Любовь вскрывает вашу грудь, вскрывает ваше сердце. Это значит, что кто-то может залезть к вам внутрь и искромсать вас изнутри. Вы строите всякие защитные системы, целый доспех, чтобы ничто не могло вам навредить. А потом один глупый человек, ничем не отличающийся от других глупых людишек, приходит в вашу глупую жизнь. Вы даёте ему кусочек себя. Они вас не просили. Они просто сделали что-то глупое: поцеловали вас или улыбнулись. И ваша жизнь перестала вам принадлежать. Любовь берёт в заложники. Она выдаёт вас и оставляет плакать в темноте. И простая фраза: „Может, нам лучше остаться просто друзьями?“ — превращается в стеклянный осколок, вонзающийся в сердце. Это больно. Не просто воображение, не просто что-то в голове. Это душевная рана, настоящая, залезающая в тебя и раздирающая на части боль. Я ненавижу любовь».

Мне кажется, это одно из лучших описаний сложности любви и того, как болезненно она может переживаться нарциссом. На этой лирической ноте предлагаю остановиться.