Невроз и около того

Эту лекцию мы прочтём вместе: я, Галина Каменецкая, и Константин Логинов. Красивого названия у нас нет, рабочее название — «Невроз и около того».

Любое уважающее себя направление психотерапии имеет свою концепцию страдания. В гештальт-терапии она связана с идеей неудовлетворённых потребностей: страдание возникает там, где потребности не могут быть удовлетворены. Примерно такой же механизм лежит в концепции понимания невротических нарушений.

Говоря сегодня о невротических нарушениях, мы будем рассматривать их в психотерапевтическом ключе, оставляя за скобками клиническое понимание и крайние степени проявления. У этих понятий есть общие корни: внутриличностный конфликт, определённая фрустрация, психогенное происхождение. Но нас будет интересовать прежде всего психологический механизм.

Как в терапии заметить, что мы приближаемся к зоне невротических реакций? Это можно описать через простую метафору. Попробуйте отобрать у здорового ребёнка то, что ему нравится: красивую игрушку, машинку, новую раскраску. Не нужно быть ни психотерапевтом, ни родителем, чтобы понять, какой будет реакция. Это будет не просто злость, а гневливый аффект — реакция на попытку лишить человека чего-то очень важного.

Невротические проявления складываются как результат опыта, как ответ на взаимодействие со средой, в которой мы росли, которая нас окружала, питала и которую мы копировали. Это те реакции адаптации, которые помогли нам достичь взрослого возраста, закончить институт, приехать на интенсив, а не оказаться где-то в другом месте. Когда-то они были жизненно необходимы, чтобы приспособиться к семье и к окружающей жизни.

Например, ребёнок растёт в семье с очень гневливой, эмоциональной мамой. Чтобы жить рядом с ней, ему приходится подавлять собственные эмоции: если он тоже будет реагировать интенсивно, вся система окажется перегружена. Позже ему может стать проще не просто подавлять чувства, а перестать их различать. Подавлять тяжело, а не различать — легче. Тогда при нарастании эмоционального напряжения в группе или отношениях человек будет стремиться уединиться, аутизироваться, уйти внутрь себя.

Такая компенсаторная невротическая реакция помогала выживать в семье, закончить институт, сохранить с мамой хорошие отношения. Для ребёнка особенно важно остаться с мамой в хороших отношениях, потому что от неё зависит его жизнь. Поэтому ребёнок адаптируется к маме, а не мама к ребёнку. В здоровых отношениях адаптация происходит с обеих сторон, но в невротических ребёнок, как правило, адаптируется один.

Позже ситуация меняется: человек уже находится в отношениях с другой женщиной, например с женой, но если она эмоциональна, он по-прежнему замыкается, уходит в себя, аутизируется. Это и будет привычная невротическая реакция.

Невроз — это утрата творческого приспособления, постоянное повторение одной и той же реакции на сходные импульсы, связанные с важными событиями нашей жизни. Такая реакция не формируется за один раз: нужно достаточно интенсивное повторение, чтобы она закрепилась и начала в дальнейшем определять даже характер.

Характер тоже можно понимать как устойчивую систему того, как мы мыслим, ведём себя, распознаём и выражаем эмоции. В этом смысле характер — набор различных неврозов. Если человек с гордостью говорит: «У меня есть характер», — можно сказать, что он хорошо адаптировался к своим неврозам и знает их.

Человека без невротических проявлений нет, и это вариант нормы. Невротические реакции составляют наше личностное своеобразие: мы отличаемся друг от друга, удивляем других своими неврозами, а они удивляют нас своими. Это естественное отражение нашего опыта и того, как мы устроены. Чем более распространены какие-то невротические проявления, тем иногда легче, наблюдая человека, предполагать, какими могли быть его родители, как был устроен его опыт, были ли в нём драматические события и в каких сферах. Это поведенческое отражение сложной внутренней психической жизни.

В терапевтическом процессе — во взаимодействии клиента и терапевта, терапевта и супервизора, тренера и группы — мы прежде всего имеем дело с защитными механизмами. Человек показывает нам то, как он приспособился. Редко в начале терапии кто-то приходит и говорит: «У меня такое-то невротическое нарушение, фрустрирована такая-то потребность». Если человек уже способен так ясно всё описать, это тоже может быть защитой. У Берна, например, есть образ «честного парня», который на любой прямой вопрос отвечает предельно откровенно. Но и это защитная реакция.

Здоровье — не отсутствие невротической составляющей, а наличие веера разных ролей и реакций. Нездоровая ситуация возникает, когда на всё есть один ответ. Например, в группе появляется напряжение — человек уходит в туалет. Напряжение снова возникает — он опять уходит. Возможно, в детстве этот способ действительно работал: можно было уйти за закрытые стены, немного аутизироваться, успокоиться, расслабиться, а затем вернуться. Это был способ приспособления.

Но невроз даёт облегчение, не избавляя от страдания. Ситуация не меняется от того, что я вышел из группы и пошёл в туалет; она лишь откладывается. Поэтому движение в терапии заключается в том, чтобы заметить невротическую реакцию и посмотреть, каким человеком я не позволяю себе быть в этой ситуации. Уходящим я быть себе позволяю — а каким не позволяю? Это и будет следующим шагом в работе с неврозом. Когда в терапии мы встречаемся с проявлениями невроза, мы имеем дело не с ядром страдания, а с защитными механизмами.

Иногда человек от истощённости попадает в ярость. Бывает, что от сильного страха он становится агрессивным и нападает. Это может ставить партнёра в тупик: человек убежал, а другой ещё и недоволен, как будто от поддержки стало хуже. По первой реакции разгадать потребность непросто. Нужно какое-то время быть рядом, чтобы постепенно произошло её распознавание.

В терапии важно помнить, что мы движемся во взаимодействие — клиент и терапевт, супервизор и терапевт, — а не к прямому удовлетворению потребностей. Если клиент сообщает о больших сложностях с выражением ярости или гнева, мы, конечно, работаем над тем, чтобы это могло проявиться. Но наша задача не сводится к тому, чтобы фасилитировать отреагирование. Нужно понимать, что стоит за этим переживанием. Там может быть много боли, а может быть много невыраженной любви, выражение которой когда-то оборвалось.

Если терапия движется в сторону прямого удовлетворения потребности, мы инфантилизируем клиента. Тогда терапевт исходит из идеи, что клиент сам не может, не имеет опыта, ресурса или возможности продвигаться к реализации своей потребности. Мы начинаем обращаться с ним примерно так, как мама обращается с младенцем, которого кормит: как с человеком в сосунковой фазе, не способным самостоятельно взаимодействовать со средой, а способным только сосать.

В гештальт-терапии многие процессы описываются через дентальную модель, через взаимодействие зубов и мира. Сосунковая фаза — паразитическая: предполагается, что клиент ничего не может дать сам и его нужно кормить. Иногда такой стиль взаимодействия действительно подходит, особенно в острых ситуациях или в работе с более молодыми клиентами. Прежде чем развивать другие возможности, человека порой нужно немного накормить: если он голодный, он будет пухнуть и глохнуть.

Но нередко терапевта сопровождают вопросы клиента: «А что мне делать? Что мне делать сейчас?» Иногда клиент ничего не говорит, а просто призывно смотрит и молчит, формируя ощущение, что с ним нужно что-то сделать, чтобы стало хорошо. В отдельные моменты мы можем что-то предложить, но если это становится привычным способом взаимодействия, клиент лишается возможности искать собственные пути.

Поэтому в терапии важен баланс поддержки и фрустрации. Если мы что-то поддерживаем, то через некоторое время стараемся понемногу переставать это делать, чтобы человек мог сам формировать свои смыслы и поведение. Иначе возникает зависимая модель: если отвечать на все вопросы клиента, он может ходить в терапию десятилетиями, не зная без терапевта, как жить, и постоянно звонить с вопросом, что и как сделать. Так формируются устойчивые, но патологические отношения.

Лучше создавать зоны фрустрации, в которых человек может немного тревожиться, злиться на терапевта из-за того, что у него отобрали привычный способ получать ответ, но при поддержке находить собственные пути, отвечать на свои вопросы и выстраивать собственное поведение.

В дентальной модели есть резцы и клыки — зубы, которыми мы кусаем, грызём и измельчаем пищу. Дети примерно до двух лет прекрасно учатся грызть твёрдую еду. Можно увидеть маленькую девочку, которая грызёт яблоко: ей не так важно съесть его, она откусывает и выплёвывает. Сам процесс приносит удовольствие.

В терапии тоже есть такая фаза: клиент обнаруживает, что непосредственное выражение эмоций приносит облегчение, но ещё не понимает, что с этим делать. Обычно это выглядит так, будто он грызёт терапевта и выплёвывает: кусает, грызёт, выплёвывает. Прекрасная фаза, она отлично помогает бороться с мимическими морщинами, но большой терапевтической ценности сама по себе не имеет.

Движение терапии состоит в том, чтобы во взаимодействии клиента и среды были задействованы все группы зубов. Есть ещё моляры и премоляры — зубы, которые перемалывают пищу и доводят её до состояния, в котором она может усвоиться в пищеварительном тракте. Они расположены глубже. Если откусить мясо, но не перемолоть его во рту и не смочить слюной, его, конечно, можно проглотить, но оно просто упадёт и будет лежать.

В терапевтической работе важно помогать клиенту развивать способность перемалывать опыт, делать переживания, контакт и отношения такими, чтобы их можно было переварить и чтобы ими можно было напитаться. Если вернуться к вопросу «Что делать?», он часто сигнализирует о том, что ситуация ещё недостаточно исследована. Когда вы хорошо её описали, поняли потребность человека, узнали о его ограничениях и возможностях, вопрос «Что делать?» обычно не возникает: становится ясно, что делать, потому что появляется ориентировка.

Конечно, можно сразу дать совет или предложить своё решение. Но можно вернуться к ситуации, ещё внимательнее её рассмотреть, что-то в ней поискать, чтобы у человека родилось собственное «что делать». В этом и состоит результат работы моляров: мы снова перемалываем информацию, а не стремимся быстро и интенсивно внедрить её в человека.

Здесь, однако, есть другая ловушка — бесконечное перемалывание. Человек может постоянно приносить одну и ту же тему, одну и ту же ситуацию и только о ней говорить. Что-то проглотить — достаточно большой риск, встретиться с чем-то — тоже большой риск. Пока мы не проглотили нечто новое, мы не можем быть уверены, что это нам подойдёт, что мы сможем это переварить и что это нас напитает. Это сложная история.

Важно признать реальность такой, какая она есть. Наверное, нет в зале человека, у которого не было бы идей о том, что родители должны были поступать по-другому. Но родители делали так, как делали. Вы выросли — и вот вы здесь, всё нормально, симпатично, здорово. Нам приходится проделывать работу признания того, что наши родители другими не будут.

Можно убиться об идею исправления родителей, даже если они живы. А если их уже нет, ситуация становится ещё сложнее. Невозможно изменить что-то в своём детстве. Если на вас громко кричали, значит, на вас громко кричали; другого детства, в котором родители разговаривали бы с вами с пониманием, у вас не будет. Если родители были излишне любвеобильными, заливали вас своей любовью так, что вы не могли вздохнуть, то не будет и других родителей — тех, которые уважали бы ваши границы и были принимающими.

Когда мы приближаемся к этому опыту и пытаемся его освободить, нас наполняет печаль. В этом месте мы прорабатываем свою невротическую ситуацию: идеальных родителей нет. И вы тоже никогда не сможете стать идеальными родителями для своих детей. Нам придётся отпечалиться, признать факт: да, это ужасно, ужасно, ужасно, но ничего не изменить.

Наше страдание уже не столько в том, что родители были такими, сколько в том, что мы не можем оставить надежду что-то исправить, ещё что-то им объяснить или доказать. Как только удаётся оставить эту надежду, мы печалимся, но нас немного отпускает. Тогда мы можем направлять силы не на перестройку другого человека, а на собственную адаптацию.

Я помню знакомого, которому очень не нравилось, какая у него мама. В какой-то момент он хорошо заработал, стал состоятельным мужчиной и начал всеми силами делать из мамы ту, которая ему понравилась бы. Купил ей фитнес, косметолога; ему не нравилась её стрижка — водил домой парикмахера; не нравилось, как она одевается, — стал покупать ей хорошую дорогую одежду. Маму одел, причесал, подкачал, судя по всему. Она послушно всё это делала. Изменилась ли мама? Нет, не изменилась. И это, конечно, повергло его в ещё большее расстройство.

Можно быть очень агрессивным к родителю, пытаться его изменить и даже мстить ему за то, как он тебя воспитывал, не очень понимая, что происходит. Но это мало что меняет. Путь, который описывала Галя, действительно срединный: он позволяет затратить энергию не на изменение другого человека, а на изменение собственного восприятия и тех отношений, которые возможны.

Я хочу немного дополнить то, что говорилось о неврозах и невротических расстройствах. Первоначально Фриц Перлз в книге «Эго, голод и агрессия» определял невроз как ситуацию, в которой человек ставит требования среды, социальные требования выше собственных индивидуальных требований. Это наша попытка встроиться в окружающий мир, в нормы морали и социума. Так мы обеспечиваем себе единство с людьми, но теряем индивидуальность.

И наоборот: если мы совсем не стараемся реагировать на социальные нормы и всё время их отвергаем, то тоже оказываемся в другом виде одиночества, потому что постоянно противопоставляем себя другим. Наша постоянная, эволюционная задача — делать выбор и замечать, как мы выбираем: тихо сидеть, чтобы слушать лекцию, или в какой-то момент подвинуться, встать и открыть окно. Это уже определённый вызов норме, которая действует сейчас, во время лекции.

Если у нас есть вариативность и гибкость, мы можем находиться в плавном движении, как в реке: немного передвигаться то в одну сторону, то в другую. Наша задача — постоянно обнаруживать в себе импульсы, которые толкают нас приспосабливаться к существующим требованиям, и импульсы, которые побуждают выделяться из среды.

Невротические реакции люди часто усложняют, хотя, как мне кажется, они довольно просты. У невроза есть две функции блокировки: блокировка приближения, то есть принятия чего-либо, и блокировка отвержения — того, что мне не нужно и чего я не хочу брать. По сути, все наши импульсы укладываются в эти два варианта: мы либо хотим что-то принять, либо отвергнуть.

Например, вы идёте в столовую, несёте в руках кружки, а навстречу идёт знакомый и протягивает руку. Если вы мужчина, то это почти экзистенциальный выбор: кружки ведь не поставишь просто так на стол, но думаешь: не поздороваюсь — обижу человека, а нам ещё долго встречаться здесь на интенсиве. И одновременно не хочется со всем этим возиться: ты нёс кружки, хотел выпить кофе. Такой выбор постоянно присутствует в очень маленьких вещах. А когда речь идёт о чём-то глобальном, переживания становятся ещё сильнее.

Полезно замечать, как мы обращаемся со своими потребностями. Благодаря терапии мы можем узнавать последствия своих действий. Помню, на одной терапии клиент почти всю сессию молчал — минут сорок из пятидесяти. Я пытался задавать вопросы, но результата не было. В конце он сказал: «Спасибо вам большое». Я спросил: «А за что спасибо? В моём представлении ничего особенно не происходило». Он ответил: «Мне понравилось. Я понял, что контролирую ситуацию в нашей с вами работе. Обычно я к кому-нибудь прихожу, меня обо всём спрашивают, а я на всё отвечаю и перестаю себя чувствовать. А здесь я решил не отвечать и понял, что могу. И вы на меня не обозлились, нормально со мной разговариваете. Я видел, что вам было неприятно».

Я сказал, что мне правда было неприятно, но теперь я понял, для чего это было нужно: человеку важно было почувствовать свободу отвержения.

Пока ты рассказывал, я смогла сформулировать: получается, здоровье — это не отсутствие невроза, а многообразие форм обращения с ним. Чем больше у нас разных неврозов, тем больше гибкости в подборе реакций в каждой конкретной ситуации. Это и создаёт идею здоровья, творческого взаимодействия с миром, высокой приспосабливаемости.

Семейная терапия — это когда люди живут друг с другом счастливой семейной жизнью и обмениваются различными, взаимодополняющими неврозами. То, что есть у меня и чем я могу пользоваться, — почему бы этим не пользоваться?

В гештальт-терапии есть важная методология, связанная с экспериментом. Гештальт-терапевт не ставит целью удовлетворить какую-либо потребность клиента. Но мы всё равно проводим эксперименты, которые помогают увидеть то, что находится за чем-то привычным. Если у нас есть гипотеза, мы строим эксперимент, чтобы понять: то, что человек сейчас выражает, ему подходит или нет? Что за этим стоит?

Экспериментальная модель предлагает: попробуй что-то сделать сейчас, попробуй быть каким-то, сделай что-то по-новому — и давай проверим. Не стоит отчаиваться, если эксперимент не подошёл. Например, при работе с агрессивностью можно договориться: «Попробуй говорить громче, подними голос на несколько тонов». Человек пробует и говорит: «Мне не нравится, не идёт, не подходит». Это тоже результат.

Эксперимент не означает, что человек должен теперь всегда говорить громко и пользоваться таким проявлением агрессивности. Он может осознанно прийти к выводу: «Я попробовал. Другие люди вряд ли предоставят мне возможность так, глядя в глаза, громко с ними разговаривать, а потом это обсуждать. Нет, оставлю как есть». Или он обнаружит, что за этим стоит другая эмоция, а не то, что сейчас было актуально.

Эксперимент — не тренировка. Это попытка что-то усилить, чтобы увидеть, работает ли оно или за этим скрывается что-то ещё. С помощью эксперимента можно куда-то заглянуть: мы пробуем что-то вместе.

В терапии любое наше действие, предложение, бездействие или пауза являются определённой терапевтической интервенцией. И то, что мы предлагаем клиенту, и то, чего не предлагаем, может расширять его осознанность. Поэтому предлагаете вы что-то клиенту или не предлагаете — в каком-то смысле делаете примерно одно и то же. Важно, чтобы вы это осмысляли, а потом рефлексировали.

Мне интересно, как различать моменты, когда потребность нужно удовлетворять, а когда — нет. Например, если женщина говорит о зависимом поведении мужа: как понять, где поддерживать, а где рассказывать о происходящем?

Мне кажется, хотим мы этого или нет, мы в какой-то мере удовлетворяем потребности человека. Вопрос в осознанности терапевта. Если ты понимаешь, что не можешь перестать что-либо делать для клиента, считаешь себя единственной, кто может его пожалеть или помочь ему стать устойчивее, — это повод задуматься, не стоит ли перестать так активно действовать в этом месте. Ощущение собственной единственности очень важно: тогда мы сами оказываемся заложниками ситуации.

Спасибо вам большое за встречу.