Опыт травмы в гештальт-подходе

Сегодня вершина лета и верхушка интенсива: середина, самый пик рабочей фазы. Сегодняшнюю лекцию мы прочитаем вместе с Костей. Мы будем говорить о достаточно сложных вещах, но сначала я в двух словах опишу, как вообще создаются лекции на интенсиве.

Вечером во время тренерского сбора у тренеров тоже есть своя группа. Мы собираемся и обсуждаем феномены, фигуры, темы, актуальные переживания участников, которые наблюдали в течение дня, работая в группах. Это нужно, чтобы хорошенько сориентироваться и подготовить на следующий день такой материал, который облегчит вам понимание процессов, в которых вы участвуете. Это невидимая, но очень кропотливая работа.

Иногда нам удается хорошо сориентироваться и немного предугадать, где группа окажется на следующем шаге. Иногда по разным причинам не удается. Но механика процесса именно такая: постараться описать и то, что уже произошло. Потому что, если мы можем назвать происходящее, дальше нам легче с этим обходиться. Поэтому цель лекции — не только предвосхищать, но и описывать феномены предыдущего дня.

Гештальтерапия анализирует процесс человеческого опыта, фокусируясь на последовательности контакта. Одно из ее центральных понятий — контакт. У контакта есть свои закономерности: мы начинаем с возбуждения от встречи с новизной, о чем вчера говорили Максим и Люда, и движемся в сторону ассимиляции опыта. Конечная фаза любого контактирования — постконтакт, в котором происходит ассимиляция опыта.

Предполагается, что хорошо интегрированный опыт ведет к личностному росту, большей стабильности и лучшему контакту с другими людьми. Приобретение опыта требует двух действий. Во-первых, деконструкции старого: чтобы появилось что-то новое, старое нужно хорошенько разобрать. Во-вторых, на границе контактирования нужно создать что-то новое. Весь опыт состоит из движения от старого к приобретению нового.

Когда опыт ассимилируется, мы перестаем переживать его как новизну: он становится нашей частью, он становится нами. Даже латинское слово «ассимиляция» подразумевает встраивание в меня. Если опыт хорошо ассимилирован, это мои воспоминания, мои ощущения; я могу свободно к нему обращаться, произвольно вызывая его напряжением внимания, регуляцией восприятия. Такой опыт гармонично надстроен.

В гештальтерапии есть выражение: когда что-то хорошо ассимилировано, я даже не очень понимаю, как это случилось, будто не помню, при каких обстоятельствах мне это сказали. Наверняка в вашей жизни есть фразы, которые вы считаете своими. Например, имя. Вы думаете, что вас и правда зовут так, как вас назвали, хотя изначально это не было вами. Но если вас назвали Сергеем и всю жизнь зовут Сергеем, это удачно встраивается. А если вас назвали Сергеем, а потом всю жизнь называли Фёклой, это встраивается гораздо хуже.

Что-то удачно ассимилированное становится нами, и мы не очень понимаем источники того, как это развивалось. Люди очень обижаются, когда их называют другим именем, хотя, казалось бы, главное, что на тебя смотрят и тебе что-то говорят, а остальное — привычка. Но когда опыт хорошо ассимилирован, он ощущается как «я», может быть свободно вербализован, осмыслен, ментализирован. Если говорить через функции Self, он становится Personality, становится памятью.

Приведу пример с капустным пирогом. Допустим, мама в детстве любила делать ребенку капустный пирог и кормить его. Ничего другого она готовить не умела, поэтому пирог был все время, при всех возможных случаях. Ребенок наелся его на всю жизнь. Потом вы приезжаете на базу, видите ассортимент блюд, а среди них — капустный пирог. И думаете: «Точно не буду покупать, я уже нажрался, мне этого не надо».

Дальше можно никогда не пробовать этот пирог, прекрасно жить здесь, всячески его избегать, странно смотреть на людей, которые его едят, и возмущаться: «Ну как же они могут, неужели это правда вкусно?» А можно заняться тем, о чем говорила Галя, — деконструкцией. Подумать, что, наверное, не каждый капустный пирог такой, как у мамы; посмотреть рецепты, присмотреться к женщине, которая его готовит, заглянуть на кухню. То есть начать разбирать этот опыт на составляющие.

А потом, когда вы деконструировали опыт, нужно попробовать. Иначе нового опыта не случится. Но новый опыт не гарантирует, что пирог вам понравится. Это не значит, что вы все разобрали, попробовали, сказали: «Ой, как классно!» — и теперь еще двадцать лет едите капустный пирог. Возможно, новый опыт подтвердит, что его действительно не стоит есть. Но это уже будет более осознанный акт, который позволит вам принять собственный выбор, а не жить тем, что было навязано раньше и стало вашей частью. Вот такая задача на интенсиве: через пироги узнавать что-то о себе. Метафорически, конечно.

Важно, что, когда опыт прожит, он легко располагается в прошлом и не настигает нас постоянно в настоящем. Тогда нет флешбеков. Но мы понимаем, что не каждый опыт может быть достаточно интегрирован и ассимилирован. Бывают обстоятельства, в которых опыт не удается хорошо усвоить. Тогда он существует в психике как что-то открытое. Даже люди, не искушенные в гештальтерапии, знают выражение «незавершенный гештальт». Это и есть тот случай, когда опыт не был достаточно ассимилирован и начинает прорываться в актуальную жизнь.

Мы не обсудим все ситуации, в которых такое случается, но обозначим некоторые ключевые, наиболее энергетически заряженные. Опыт не может быть интегрирован, когда мы находимся в ситуации, которую в психологии и психотерапии называют травмой. Травма — это экстремальный опыт в жизни человека, нечто, что очень сильно пронзает наше существование.

Чтобы психологическое событие назвать травмой, должен быть соблюден ряд условий. Оно должно быть внезапным и угрожающим. Угроза может быть реальной или воображаемой, но чаще она реальна. Это сочетание внезапности и угрозы особенно значимо. Российская история, в общем, — это движение от травмы к травме.

Есть артефакты, которые странно светятся, непонятно для чего нужны, но вызывают опасение. Поэтому люди туда не суются. Так формируется зона изоляции, как в нашей душе: есть некая зона, которая внезапно образовалась для нас, и мы дальше стараемся туда не ходить. Только терапевт, как сталкер, может туда пойти и что-то достать. Потом мы будем изучать, что он помог нам достать и увидеть.

Так может происходить работа с травмой, поскольку сам я туда вряд ли пойду. Я уже сказал себе: это опасно, там аффекты, странные переживания, я опять переживу боль, разочарование и все остальное. Поэтому нужен проводник, помощник: тот, кто туда сходит или хотя бы поможет сначала заглянуть, а потом, возможно, пройти несколько шагов. В этом и состоит метафора работы с травмой: без помощника артефакт не достать.

Современные итальянские авторы, которые занимаются психопатологией в гештальтерапии, говорят, что для интеграции травматических переживаний нужен не просто другой человек, а тело другого человека. Травматический опыт оставляет след не только в психике, но и в теле, создает особым образом организованный телесный опыт. Когда реальность становится настолько невыносимой, что мы не можем с ней справиться, единственное место, куда можно эвакуироваться, — собственное тело. Мы диссоциируемся, чтобы выжить.

Поэтому, чтобы реконструировать или, как Дима говорил в лекции, инактировать этот опыт, нам нужна не только психика другого человека, но и его тело. Через него мы будем заземляться, обнаруживать себя, интегрироваться, чтобы разорванные, хаотичные, плохо организованные сенсорные воспоминания и отрывки могли приобрести смысл.

Можно замечать за собой следующее: вы сидите на группе, все нормально, а потом вдруг обнаруживаете, что перехватывает дыхание, сложно дышать. Можно сказать, что помещение душное, но можно обратить внимание и на то, что тело помнит какой-то опыт и начинает реагировать раньше, чем разум. Стоит прислушиваться к телесным ощущениям, которые внезапно появляются и бывают разной интенсивности.

При сильной интенсивности мы обычно легко это замечаем, но тогда сразу идем к врачу, лечимся, принимаем таблетку. На интенсиве задача — не доводить до такого накала, а заметить что-то чуть раньше. Поэтому важно отмечать необычные ощущения или даже привычные, которые вы уже знаете. Например: «Я всегда приезжаю на море, и здесь у меня начинается аллергия». Интересно тогда, в какой момент она началась, что происходило вокруг, какие люди были рядом, с каким опытом я столкнулся, приехав сюда. Тело — хорошая подсказка.

Вчера в группах, в которых я была, уже было достаточно много тошноты. Люди говорили с сомнением: то ли отравился, то ли психологически уже too much. Мне нравится это сомнение. Такие знаки помогают нам ориентироваться.

Важно понимать, что травма по определению — это опыт, который не был прожит. Невозможность ассимилировать травму создает два важных эффекта. Первый — патологическое гипервозбуждение. В условиях травмы оно было необходимо, чтобы выжить: бежать, сражаться, бороться, прятаться, ориентироваться, смотреть, что и где происходит. Но впоследствии это гипервозбуждение мешает интеграции.

Травматический опыт стремится изолироваться не только в физическом, но и в психическом опыте. Часто он изолируется за счет переживания стыда и вины, обрастает, как красиво говорят итальянцы, барьером молчания. Травматический опыт сложен еще и тем, что он не только плохо осознается: ему трудно прорваться через барьер переживаний, выстроившихся вокруг него.

Такое непрожитое, неассимилированное прошлое становится переживаемым настоящим. Малейшие обстоятельства, обычно уже не столь интенсивные, как сама травма, легко активируют травматический опыт. На группах часто бывает, что другой человек еще ничего вам не сказал, вы даже толком не помните, как его зовут, но вам кажется, что он смотрит на вас настолько неправильно, что внутри поднимается глубокая волна возмущения, обиды, боли, ярости. Это хороший маркер того, что в этом месте вы прикасаетесь к сложному травматическому опыту.

Наша психика очень гибкая: в любой момент мы можем создать нечто, соответствующее нашей внутренней реальности. Если вы хотите видеть вокруг милых, добрых, улыбающихся людей, вы их увидите: хорошие, милые лица. А если вдруг хочется заметить нечто пугающее и опасное, пожалуйста: сидят хмурые люди, смотрят как-то не так, в очках. Что там за этими глазами?

Надо хорошо понимать, что мы живем в мире, который постоянно сами же создаем. Задача психотерапии — поставить под сомнение тот мир, который мы видим. В этом смысле гештальтерапия отличается от других направлений тем, что мы используем в практике такую возможность: клиент иногда видит не только себя, но и терапевта лучше, чем сам терапевт.

Наша задача — воспринимать реальность, которую видит клиент, как часть терапевтической реальности, которую мы тоже можем вытеснять и не замечать. Возможно, клиент видит, что терапевт пришел на сессию замороженным, с ним что-то происходит, он не очень чувствителен, отвечает на вопросы фрагментарно. Тогда клиент может оказаться носителем этой информации и вернуть что-то терапевту. Терапевту стоит об этом задуматься: возможно, он сам находится в сложном переживании.

Клиент для нас тоже подсказка, помогающая ориентироваться в совместном пространстве, в котором мы находимся. В других направлениях психотерапии это часто могут сразу счесть интерпретацией клиента и начать исследовать, что именно он проецирует. В нашем направлении мы можем признать это частью реальности и учиться обращаться с ней самим. Это важное отличие.

Бежать — это тоже попытка скрыться, проигнорировать переживания, не находиться вместе с ними. Это примитивные реакции. Они примитивны в том числе потому, что в момент стресса нам свойственно очень сильно все упрощать: желательно, чтобы все было просто. Это витальная реакция, и мы сразу начинаем реагировать витальным образом.

Если на вас бежит тигр, вы вряд ли будете гуглить, как от него спасаться. Кто-то сиганет в бассейн, кто-то побежит куда-нибудь, кто-то быстро заберется на дом. Страшно — убегай. Какой-нибудь крепкий человек, может быть, даже попытается тигра испугать, бросится на него. Реакции бывают разными, но такая примитивизация срабатывает очень быстро.

Чем больше дефицит времени, тем проще становятся наши реакции. Чем больше мы ускоряемся, тем более простым становится мир вокруг нас. Я помню, как ехал в «Сапсане» Москва — Петербург с четырехлетней девочкой. Когда мы выходили, я спросил: «Ну как тебе поездка?» Она ответила: «Мутное все какое-то». Она смотрела в окно, а там все время что-то мелькало, мелькало, мелькало — и ничего не удалось заметить.

Мне кажется, ускоренность и дает такое ощущение: переместился из точки А в точку Б, а что было в промежутке — уже не помнишь.

Можно выделить два механизма, относящихся к гештальт-терапии, которые можно наблюдать на интенсиве в момент соприкосновения с сильными переживаниями. Первый — механизм проекции. Проекция — прекрасный способ эвакуировать из психики все, что сложно и неприятно. Я сталкиваюсь с непростыми чувствами, смотрю на людей вокруг и вижу, что один из них очень сильно страдает. Тогда мое страдание уменьшается, но я вижу, что очень плохо этому человеку.

Дальше я могу либо усиленно стараться помогать ему, а не себе, либо избегать его: ему так плохо, а я вряд ли чем-то смогу помочь. Так я тоже защищаюсь. Этот механизм проекции срабатывает постоянно и регулярно, обеспечивая нам внутреннюю несоприкосновенность с какими-то базовыми болезненными ощущениями.

Второй механизм — механизм слияния, недифференциации. Это когда я вообще перестаю замечать отличия, различать свои ощущения, понимать, какие они. Такое можно заметить, когда кто-то рядом рассказывает непростую историю, а у вас внутри пусто. Или вы говорите: «Ничего особенного, я такое уже не раз слышал и видел, меня это никак не цепляет».

Это показатель того, что чувствительность довольно сильно заблокирована. Отключены тонкие рецепторы, которые могли бы помочь определить, реагируете вы ужасом, страхом или, может быть, облегчением от того, что это произошло не с вами. Идея, что внутри вообще нет никаких реакций, — заблуждение. Реакции у нас всегда есть, просто они либо доступны осознаванию, либо недоступны.

Механизм слияния как раз обеспечивает такую зону, где кажется, что ничего нет, все слито, все едино и ничего особенно не происходит. Если вы замечаете эти механизмы, можно попытаться вернуться к себе. Если это проекция и вы видите людей, которые сильно чем-то впечатлены, а сами так на них реагируете, стоит обнаружить это в себе и посмотреть на свой личный опыт. Наверняка там что-то есть.

Важно также прислушиваться к моментам, когда переживания как будто отсутствуют и вы ничего не ощущаете. Даже если человек говорит: «Мне скучно, что-то не то, не торкает, как раньше», — к этому стоит быть внимательным. Можно вернуться к телесным ощущениям. Сильные чувства часто подавляются за счет того, что мы подавляем телесную чувствительность.

Основная работа с сильными и травматическими переживаниями — это восстановление телесной чувствительности. Вот сейчас часть людей стала пересаживаться: телесно чувствуется, что где-то дискомфортно, неудобно. Если вы долго сидите в одной позе, можно заметить, что затекла нога, телу неудобно или что-то чешется. Если начинать обращать внимание на такие моменты, появляется шанс подняться по этой лестнице: через ощущения перейти к эмоциям, через эмоции — к чувствам, а через чувства появляется взгляд на ситуацию и на опыт, который хранится внутри нас.

Поэтому важно не отмораживаться телесно, все время удерживать на этом фокус внимания.

Мы так увлеченно рассказываем о травматическом опыте, что может возникнуть ложное ощущение, будто нужно срочно со всем этим работать. Но работа с травматическими переживаниями обычно очень неспешная. Здесь подходит ленинский лозунг: «Лучше меньше, да лучше». Чем более неспешными, внимательными и осознанными будут шаги — и клиента, и терапевта, — тем больше удастся продвинуться.

Иначе мы становимся заложниками идеи, что, столкнувшись со сложными переживаниями клиента, нужно поскорее от них его избавить. В том числе из-за защитных механизмов — проекции и конфлюенции — этого очень хочется. Но это невозможно. Только если что-то произошло непосредственно сейчас, наши движения могут быть более экспрессивными. Если же мы имеем дело с историями, существующими уже какое-то время, нужно понимать, что даже травматические события становятся своего рода творческим приспособлением человека.

Если сильно атаковать этот опыт и быстро стараться от него избавить клиента, можно поместить его в ситуацию глубокой растерянности. Он с этим, пусть и костылем, но отлично ходит, приспособился. Если быстро отнять у него этот способ, не понимая, что можно дать взамен, это может вызвать нежелательные последствия. Поэтому лучше меньше, да лучше: медленнее и осознаннее. Хорошо, если вы это понимаете и вам удается не разгоняться.

Стоит снизить ожидания от интенсива: за это время вряд ли удастся переработать серьезные травматические события, которые хранятся в душе и теле человека, так, что он уйдет отсюда совершенно другим.

Иногда оказывается, что дело не только в начальнике, хотя на него очень удобно злиться: вот человек, который все испортил. Но есть масса факторов, из-за которых на этой работе тяжело и не хочется оставаться. Использование факта, что со мной как-то обошлись, и обобщение часто лишают человека возможности увидеть другие основания. Ситуацию не делает один человек: в ней участвует множество факторов, участвуем и мы сами. Мы тоже как-то создаем ситуацию, в которой оказались. Это важно учитывать в работе с травматическим переживанием.

Чтобы не создать участникам интенсива травму, давай остановимся: уже сорок шесть минут. Очень хорошо. Не создадим. Спасибо.