Начало. Преконтакт в гештальт-подходе

Если бы я сказал, что мы будем читать Гарри Книевски, я бы сказал, что эта лекция будет посвящена началу всего, сотворению мира и преконтакту в гештальт-терапии. Гарри говорит, что у нас очень разные лекции, хотя мы договаривались читать одну тему. Они могут быть тесно переплетены, но где-то расходиться по разным полюсам.

Мы думали, какую метафору придумать для начала, и я вспомнил не метафору, а анекдот. Ворона из басни сидит на пне, у неё во рту сыр. Мимо проходит лиса, берёт палку, бьёт ворону по клюву со всех сил, отбирает сыр и убегает. Ворона долго сидит, приходит в себя, а потом говорит: «А поговорить?» Я планирую рассказывать именно об этом: как увидеть этот анекдот в реальной жизни, какие у него последствия и как избежать удара палкой по клюву.

А я, думая вечером об этой лекции, вспомнила роман Мундера «Неспешность и подлинность». Там есть прекрасная цитата, которая показалась мне уместной: «Почему исчезла сладкая неспешность? Где они теперь, праздные шатающиеся былых времён?» Людей, которые могли позволить себе неспешность и медленность, он определяет как счастливых, потому что они смотрят в окна Бога.

Похоже, мы будем читать эту лекцию, совершая челночное движение, но всё равно говорить об одном. Мне кажется важным, что в современной нарциссической культуре праздность и неспешность становятся синонимами безделья и лености. А для психотерапии очень важно реабилитировать праздную неспешность, возможность замедлиться. Только в замедлении, наблюдении, даже созерцании можно заметить себя, другого, обнаружить что-то, что начинает происходить между нами.

Неспешность нужна нам и как ресурс времени. Для изменений, даже самых незначительных, всегда требуется время. Бывают переживания с эффектом «вау»: человек вчера сходил на терапию — и как будто всё мгновенно помогло. Понятна жажда в рамках мероприятия быстрее продвинуться внутрь, что-то о себе понять. Но изменения могут быть усвоены, только если для них достаточно пространства и времени. Иначе они не интегрируются, остаются как куски плохо пережёванной еды: лежат внутри и плохо там живут.

С точки зрения внимания неспешность нужна ещё и потому, что во всех медитативных и созерцательных практиках, в том числе в гештальт-терапии, ищется то, от чего будет вестись отсчёт. Куда мы будем возвращаться, чтобы наблюдать, что меняется? Можно наблюдать за дыханием и в какой-то момент обнаружить, что мы о чём-то думаем. Тогда мы замечаем, что отвлеклись от дыхания, и понимаем, куда ушли наши мысли, куда переместилось наше состояние.

Можно наблюдать за телесными ощущениями. Например, начать с левой пятки, а потом вдруг заметить, что уже думаешь о том, что про тебя написали в Фейсбуке, и далеко убежал от этой пятки. Но можно вернуться к ней и снова увидеть, как перемещается внимание. В гештальт-терапии происходит то же самое: необходимо найти что-то, к чему мы будем возвращаться, что станет точкой отсчёта. Если этого не сделать, мы, скорее всего, будем переживать постоянную нестабильность: всё меняется, а мы не можем отследить, почему мы такие, что с нами случилось, какими мы стали.

Для этого нужно замедлиться и понять, что мы возьмём за основу. У каждого она может быть своей. Не очень удачная основа — аффект, сильное переживание. Если мы берём его за центр и думаем, что для соединения с собой нам всё время нужны сильные эмоции, сильный аффект, то вынуждены постоянно жить в возбуждении. Нам приходится искать ситуации, где можно разозлиться, обидеться, почувствовать себя ущемлённым или недовольным. Тогда мы действительно будем переживать себя как будто целостно, но только в состоянии гипервозбуждения.

Хорошо бы найти основу, которая не была бы настолько энергичной и аффективной, но и не была бы абсолютной пустотой, когда мы вообще себя не переживаем, не замечаем и не знаем. Наверное, у вас бывали ситуации: вы пришли на группу, сели, группа закончилась, вы вышли — и как будто ничего с вами не произошло. Скорее всего, в этот момент у вас не было даже точки отсчёта.

Поэтому шеринги в группе — необходимое действие. Часто жалуются: зачем на интенсиве такие длинные шеринги? Но именно за счёт шеринга мы находим основу, чтобы заметить, как изменились. Я пришёл на лекцию — какой я? Заинтересованный, голодный, уставший, раздражённый? Я себя заметил. А в конце лекции могу задать себе тот же вопрос и увидеть динамику: что во мне поменялось? Это возможно только через неспешность. Если всё происходит слишком быстро, мы ничего не успеваем заметить и никак не можем себя определить.

В гештальт-терапии есть теоретический конструкт, которым пользуются для описания терапевтической ситуации, — цикл контакта. Это последовательная смена фаз, описывающая динамику взаимодействия и движения между терапевтом и клиентом. Всё начинается с преконтакта. Положим, что мы смогли достаточно замедлиться и оказались в фазе преконтакта.

Преконтакт требует неспешности, некоторого замедления. Это важная фаза любых отношений, не только терапевтических: мы присматриваемся друг к другу, привыкаем, приглядываемся, выбираем подходящую дистанцию. Если кто-то видел сертификации, то помнит, как люди в этот момент много двигают стулья или пересаживаются. Это фаза, когда есть возможность немного друг друга рассмотреть.

В зависимости от терапевта, клиента и конкретной ситуации длительность преконтакта может быть очень разной. Он может занять пару сессий, одну сессию или большое количество сессий. Практикующие терапевты знают это о себе: есть те, кто активно и быстро вступает во взаимодействие с клиентами, а есть те, кто долго присматривается и ждёт, пока появится ощущение. Это очень индивидуальная характеристика, но как фаза преконтакт присутствует во всех терапевтических взаимодействиях.

Есть фильм «Назови меня своим именем». Там интересно показаны два типа отношений одного молодого человека. Одни развиваются очень быстро, сразу переходят в стадию секса и контакта. Другие проходят через долгое, мучительное непонимание, ожидание, разочарование. В них много предвестников чувств, которые ещё не обрели ясных очертаний, но уже узнаются в пейзажах, во взглядах, в каких-то деталях. Мы остаёмся в приятном ощущении того, что что-то произойдёт.

Психически это достаточно сложный акт — удерживаться в этом предощущении, оставаться в некотором переживании, не называя его ничем. В привычной жизни нам хочется поскорее назвать то, что происходит: чем быстрее мы это назвали, тем лучше сориентировались. Но для терапии эта формула не очень подходит. Нужно выдерживать ситуацию неопределённости, хотя она вызывает неприятный комплекс переживаний и беспокойство.

Вот в первый день, когда мы приехали и разместились, я вдруг обнаружила, что меня заполонили какие-то не очень понятные ощущения. Ничего не произошло, но меня наполняют какие-то чувства. Я ходила и пугала окружающих странным лицом. Мне очень хотелось дать этим чувствам название, сразу определить, с чем связана сложность моего состояния. Но было трудно выдерживать напряжение и не называть, а просто находиться в этом. Привычным образом можно было бы объяснить всё резким подъёмом на высоту 1841 метр, акклиматизацией — и таким образом избавиться от напряжения.

Данила вчера говорил о теории поля. Простым языком полевое поведение выглядит так: мне что-то сказали, и я сразу, моментально ответил на импульс. Человек не очень чувствует, что именно хочет ответить, а просто реагирует на стимулы среды. Когда мы истощены, когда не очень хорошо себя чувствуем, мы часто ведём себя именно так. Нам сказали, куда идти, — мы идём. На нас накричали — мы сразу кричим в ответ. Нас обманули — мы сразу начинаем искать правду. Мы моментально заряжаемся тем, как к нам относятся, и теми стимулами, которые есть вокруг.

Альтернатива полевому поведению — возможность сделать паузу, ощутить, какие мы, чего хотим, насколько нам это подходит, свойственно ли нам сейчас реагировать именно на этот стимул. Важно не питать иллюзий, что от полевого поведения можно совсем избавиться. Эксперименты показывают: если мы оказываемся в ситуации неопределённости, то начинаем звонить в колокольчик, листать книгу, улыбаться человеку, который улыбается нам, и делать многое другое. Но мы можем заметить, как сознание увлеклось чем-то, приостановить себя и в этот момент совершить волевой акт.

Здесь важно различать волю и насилие над собой. Насилие — это когда я пытаюсь создать в себе то, чего на самом деле не хочу. Например, я хочу полюбить гору, по которой поднимаюсь к гостинице, и хожу, убеждая себя: «Это прекрасная гора, я накачаюсь, я никогда столько не ходил в жизни». Я совершаю насилие, чтобы возбудить в себе желание. Как правило, потом это приводит к грустному отвращению: идёшь по этой горе и думаешь, что надо было жить где-нибудь внизу.

Воля — это когда вы обнаруживаете, что чего-то хотите, и, опираясь на это желание, совершаете действия. В воле всегда есть компонент «я хочу»: я следую за тем, чего хочу, разворачиваю это. А в насилии есть попытка насильно создать в себе нечто. Поэтому в контакте полезно различать, на чём мы строим своё усилие быть с кем-то или где-то, каким образом его совершаем.

Теперь хочется вернуться к механизму эмоциональных аффектов. В напряжённых ситуациях переживания могут накаляться настолько, особенно когда мы что-то удерживаем, что достигают уровня аффекта. Мы не говорим о патологических аффектах, когда человек совершает действия, а потом амнезирует их и не помнит. Речь идёт об интенсивных, ярко окрашенных переживаниях, которые стремятся к непосредственному выражению.

Само выражение чувств в ситуации сильного эмоционального напряжения приносит облегчение. Вы очень сердились, сказали о своём недовольстве — и сразу почувствовали облегчение. Или вы переполнились любовью и нежностью к человеку, побежали к нему, обняли, уткнулись головой в подмышку, почувствовали тепло другого тела — и вам стало хорошо. Кажется, что это идеальная картина эмоциональной разрядки: есть сильное переживание, его непосредственное выражение и облегчение.

Но всё это не имеет большого смысла, если не проделать работу, связывающую эти ощущения с опытом. Если не попытаться понять, почему возникло столь сильное переживание: связано ли оно непосредственно с этой ситуацией или в неё привнесены ранние, предшествующие опыты, перегружающие её такой интенсивностью. Сам по себе способ эмоциональной разрядки не имеет особой ценности, потому что не даёт ориентации: вы так реагируете, но потом не понимаете, что происходит.

Для бытовой жизни это иногда вполне работает. Пришёл домой после работы, жена встретила без любви, ты наорал — и спокойно заснул. Сбросил напряжение. Не наорал — ворочаешься, не выспался, на работу не хочется идти. В бытовой ситуации это может быть не так существенно. Но в психотерапевтической ситуации, если мы занимаемся практикой осознанности, сброс напряжения просто обнуляет энергию, которая могла быть направлена на осознавание.

Мы находимся в психотерапевтической среде, это специальная практика, которая нечасто используется в обычной жизни. Мы ведь не садимся с родственниками друг напротив друга на час, чтобы смотреть, какие у них глаза, как они сейчас улыбаются, а потом рассказывать друг другу, как мы их видим. Хотя мы, конечно, этим занимаемся: только и смотрим друг на друга, пытаемся запомнить глаза.

Сильное выражение аффективного состояния тоже может быть попыткой избежать проживания. Дело не в том, чтобы вообще не выражать аффекты. У всех бывают аффективные состояния, и хорошо, что они есть. Если бы аффекты исчезли, я бы за вас переживала. Вопрос не в их отсутствии: именно они могут стать двигателем, который продвигает нас по пути организации внутренних переживаний.

Иногда мы можем отреагировать резко, подумать о другом что-то злое — это защитная реакция. Потом можно достроить переживание, сделать работу, связанную с интеграцией: признать, что что-то было ужасным, а что-то, возможно, вполне подходило. Но, чтобы пережить расставание, мы всё равно так или иначе это делаем. Вопрос только в скорости: когда интеграция расширяется, она происходит быстрее.

Ещё мы хотели поговорить о тезисе, что не весь опыт человеческой жизни можно интегрировать. Он грустный, но в то же время хороший. Сейчас даже люди, далёкие от гештальт-терапии, знают выражение «закрыть гештальт». Кажется, почти в каждом интервью на YouTube говорят: «закрыть гештальт, закрыть гештальт». Но, несмотря на сложность незавершённых ситуаций и на то, что мы действительно стремимся их исследовать и завершать, всё устроено гораздо сложнее.

Невозможно завершить все ситуации и интегрировать их так, чтобы они больше не вызывали эмоционального отклика. Во-первых, не весь наш опыт доступен осознаванию в каждый актуальный момент жизни. Наш странный литератор Кирилл Иванович говорит: «Наш перелёт обратно аэропорт отменил». Сюда мы прилетели через аэропорт, и, когда происходили все эти пертурбации с билетами, оператор сказал нам: «Обязательно, когда прилетите, напишите письмо, потому что ваша бронь ушла в ленту истории». То есть теперь вообще никто не планирует с вами связываться и что-то делать для возврата второй части билета.

Мне кажется, это очень хороший образ. У нас тоже много незавершённых ситуаций, которые ушли в ленту истории. Как-то так сработала наша психика, что они туда ушли. И мы никогда не можем предсказать, какие триггеры сработают, какие актуальные ситуации так на нас подействуют, что эти истории снова всплывут в восприятии. Это невозможно смоделировать. Можно двадцать лет ходить на терапию, работать с чем-то, а потом оказаться в ситуации, в которой откроется опыт, никогда не рассматривавшийся в рамках многолетней, хорошей терапии. Просто прежде не складывалось.

Во-вторых, некоторые ситуации мы действительно не можем завершить или закрыть. Андрей вчера прекрасно говорил, что Личность — не монолит, а пористая целостность. В разные периоды жизни мы осознаём себя очень по-разному. Мы всё время меняемся: меняются обстоятельства, меняется наша точка зрения. Возможно, пять лет назад вы даже не могли представить, что будете думать о себе так, как думаете сейчас. Какие-то опыты с вами уже были, и вы вдруг говорите: «Я такое говорила? Боже мой!» Или наоборот: «Я такое говорю? Боже мой!»

Коллеги часто рассказывают: «Я тут нашла свой пост в Facebook — я писала такие умные мысли». Это удивление от самого себя. Изменяющееся «я» позволяет нам совершенно по-разному смотреть на актуальный опыт. Мы не можем завершить некоторые ситуации, потому что для этого нужно было бы вернуться в прошлое — в том сознании, в той сборке прежней версии себя. А новое «мы» уже выглядит в этой ситуации совершенно иначе.

Вчера на группах люди с большим опытом терапии с удивлением говорили: «Я встретился со своим новым терапевтом и слышу свою историю совершенно по-разному». И там я, и здесь я. Но, рассказывая ту же историю другому человеку, из другой точки своей жизни, я переживаю её иначе. Поэтому какие-то истории будут всё время нас затрагивать. Даже что-то проработанное может всплывать в восприятии, и мы будем становиться к этому уязвимыми, будем резонировать.

Если бы мы завершили все наши кристаллы, нам было бы скучно жить: мы не чувствовали бы себя живыми, настоящими, трепещущими. Это не значит, что вы плохо работали со своей утратой или мало старались. Это значит, что вы меняетесь.

Мы однажды проводили эксперимент на группе: в течение трёх дней людям предлагали каждый день встречаться в паре с новым партнёром и рассказывать одну и ту же историю о себе. И после этого у всех были совершенно разные ощущения. Даже если вы запишете историю на листочке и будете произносить одни и те же слова, обратите внимание, как звучит ваш голос, как меняется телесность, как меняется лицо. Вы обнаружите огромное количество нового о себе.

Для этого нужно немного замедлиться. На переживание будет влиять и человек, который нас слушает, и ситуация, в которой мы находимся. Мне кажется, современность гештальт-терапии в том, что был проделан большой шаг от идеи индивидуальности: будто только я сам могу что-то делать, могу опираться только на себя, а в кризисной ситуации хорошо стоять на своих ногах и рассчитывать только на себя. Затем был сделан большой шаг в сторону отношений: отношения — это то, с помощью чего я могу познавать и укреплять себя, через них чувствовать свои ресурсы. И это очень большое дело.

Когда мы говорим о преконтакте, терапевты часто думают, что преконтакт — это просто слушать другого человека: он что-то говорит, я слушаю, смотрю, иногда задаю вопросы. Но преконтакт — это и тот момент, когда вы рассказываете человеку что-то о себе. Это тоже ориентировка. Не в том смысле, что вы всё время говорите о себе и ждёте, что клиент начнёт вам помогать, задавать наводящие вопросы, — тогда всё уже поменялось местами. Речь о другом: о том, какие вы, каким вы начинаете терапию, как ощущаете себя рядом с этим человеком, что за это время поняли о себе и о терапии, которая была вчера.

Так у вас тоже происходит ориентировка. Вы не остаётесь отсутствующим наблюдателем, а становитесь участником отношений, человеком, который участвует в преконтакте. Важно это делать, а не переживать терапию только как терпение: другой выговорился — и всё. Тогда, возможно, вы и хорошо сориентируетесь в другом, но не сориентируетесь в себе.

Мы вчера были на группе, и там было интересно наблюдать групповой эффект. Пока человек просто сидел и слушал других, он не волновался, переживал себя как очень спокойного, нормального. Но, когда начинал говорить, возникало возбуждение, он касался тем, которые его волновали, и переживал себя совершенно иначе. Происходила ориентировка: какой я сейчас, каким становлюсь, что начинает меня беспокоить.

Когда вы с клиентом тоже начинаете немного говорить о себе и ориентировать его в том, какие вы, вы лучше распознаёте себя, лучше понимаете, как устроены в данный момент. Это важная, отношенческая часть терапии. Отношения строят оба человека, один человек их построить не может. Поэтому в преконтакте участвуют оба. Это как в лодке: гребут двое. Если гребёт один, лодку разворачивает. А если гребут двое, она куда-то движется. Может быть, сначала они не синхронизированы, но потом синхронизируются и продвигаются вперёд.