Можно ли управлять чувствами

Добрый вечер, дорогие друзья. В Алма-Ате сейчас 18 часов, и в эфире телеканала «Радио Медиаметрикс», а также в прямом эфире на всех ресурсах, которые вы видите в приложении, программа «Профессия психолог». Меня зовут Оксана Ковальчук. Сегодня у нас в гостях Ирина Сидорос, Москва, клинический психолог, гештальттерапевт, супервизор, ведущий тренер Московского гештальт-института. Твои регалии можно перечислять бесконечно. Ты говорила, сколько лет в профессии, и я даже боюсь повторять эту цифру. Не будем пугать.

Сегодня мы поговорим о том, можно ли управлять собственными чувствами. Почему эта тема актуальна? Мне самой она не особенно актуальна, она актуальна людям. Есть такое представление, что социально успешные люди умеют управлять эмоциями. А главное — на них смотришь и ничего не можешь понять: что человек переживает, какие у него чувства. Будто чувства вредны и показывать их нельзя.

С одной стороны, в социальной жизни действительно важно уметь сохранять лицо. Но вопрос в том, какой ценой это даётся. Есть множество техник, тренингов и всякой ерунды, которые учат сдерживанию и управлению эмоциями. На мой взгляд, это бесполезно, потому что научиться управлять эмоциями нельзя. Можно управлять поведением, но не эмоциями.

Эмоции ориентируют нас в жизни. Если я испугалась, это означает, что ситуация для меня опасна. Мне нужно выяснить, что именно опасно, насколько опасно и каким образом я могу себя обезопасить. Эмоция нужна для того, чтобы я совершила какие-то действия. А вот действиями я могу управлять.

Отсюда и возникает путаница: не различают переживание и поведение. Переживание не имеет оценки, оно не плохое и не хорошее. Радость — это радость, отчаяние — отчаяние. Физиологически они, кстати, не слишком отличаются. По сути, есть два физиологических процесса: возбуждение и торможение. Если мы видим то, чего хотим, состояние возбуждения называем радостью. Если возбуждение связано с опасностью, называем его страхом. Мы осмысливаем это возбуждение в зависимости от того, что оно нам несёт. Если мы выключаем эмоции, то просто перестаём ориентироваться.

А вот поведение действительно бывает правильным и неправильным, ведущим к цели или не ведущим, этичным или неэтичным, порядочным или непорядочным. К переживанию такие оценки неприменимы. Однако принято говорить, что злость — плохое чувство, обида — неправильное, нельзя виниться, нельзя обижаться. На мой взгляд, это артефакт социализации.

В детстве мы обучаемся поведенческим правилам. Но если ребёнку говорят, что нельзя драться, для него это часто означает: нельзя и злиться. Эти вещи сцепляются. Это не плохо и не хорошо, это момент развития. Мы не можем освоить ограничения в поведении, пока не приписываем своим чувствам, что они неправильные: «Мне нельзя злиться, тогда я не буду драться». Но во взрослении обязательно наступает момент, когда чувства и поведение нужно развести.

Если нет соматических проблем, специально разводить их, возможно, и не нужно. Как мы сдерживаем эмоции? Немного подаём плечи вперёд, напрягаемся. Я сильно утрирую, но речь идёт о микродвижениях. Это называется хроническим напряжением малой интенсивности, и мы все в нём живём. Так мы чуть-чуть приглушаем, притормаживаем свои переживания: слегка затрудняем дыхание, сердцебиение. Можно представить, что при этом меняется скорость кровотока, обменных процессов, что-то происходит на клеточном уровне.

Это, конечно, спекулятивная теория: её нельзя аккуратно доказать и так же аккуратно опровергнуть. Но логика понятна. У нас есть эмоциональные движения. Актёры, например, играют радость движением вперёд, а удивление — назад. Есть мышечные стигмы, по которым другие люди, похоже, распознают наше состояние. Мы ориентируемся по рисунку мышечного напряжения, считываем эмоции. Это культурная вещь: от неё нельзя освободиться и бессмысленно с ней бороться.

Но если мы многое в себе придерживаем, то сталкиваемся с разными функциональными расстройствами. Необходимость посмотреть на эту связь возникает, когда мало сил, часто болит голова, есть кривизна, сколиоз, напряжение в спине, шее, других частях тела. Врачи порой толком ничего не говорят: возраст, уже не 20 лет, пора иметь хронические болезни. Молодым людям советуют заниматься спортом, меньше сидеть, вести менее статичный образ жизни. Это работает, но ровно до тех пор, пока человек занимается.

Я не говорю о спортивных занятиях, вредных для здоровья. Но если человек занимается физкультурой или лечебной гимнастикой, ему хорошо, пока он занимается. Прекращает — и всё равно продолжает слегка зажиматься. Поэтому психотерапевтическая задача состоит в том, чтобы познакомиться со своими эмоциями. Когда мы учим психологов, мы спрашиваем: «Что ты сейчас чувствуешь? Что переживаешь?»

А потом начинается другая история: люди активно делятся своими переживаниями с окружающими, с партнёрами. Спрашивается: зачем? Вот я сижу и говорю: «Я на тебя разозлилась». И что тебе с этим делать? Тебе теперь нужно угадать, как себя вести, чтобы перестать меня злить. Но откуда это известно? Может быть, нормально, что я разозлилась. Это моя задача.

Если я не очень хорошо понимаю, что со мной происходит, я не могу построить поведенческую реакцию. Допустим, я злюсь, потому что ты как-то задела мои границы, сказала или сделала то, что мне не нравится. Тогда мне нужно принять решение: предложить тебе отодвинуться, отодвинуться самой, поместить это в светский контекст, потому что правила хорошего тона никто не отменял.

Но бывает, что психологи или люди, пришедшие в терапию, обнаруживают: злиться полезно. И тогда у них будто вычёркиваются все способы приличного поведения. Раньше человеку казалось: «Мне нельзя злиться, я приличный человек». А теперь психолог сказал, что злиться можно — и человек начинает злиться, не особенно задумываясь о форме и последствиях.

Если я вовремя распознаю свои переживания и верно их называю, тогда могу моделировать поведение так, чтобы влиять на ситуацию: делать её менее опасной или менее неразвивающей. Я могу что-то предпринять.

Здесь важна тема сознательного и бессознательного. Мы не проскакиваем точку невозврата, пока не осознаём происходящее. Но в ясном сознании находится очень узкая дорожка, освещённая светом. Очень многое в данный момент мы не осознаём. Из социальных вещей мы умеем считывать поступки, и для этого не нужно быть психологом: достаточно вырасти в определённой культуре. В разных культурах одно и то же действие имеет разный смысл, но считывать послания мы умеем. Это умеют даже домашние животные: они понимают послание хозяина.

Тонкость в том, что, совершая поступок, мы показываем всё богатство своего внутреннего мира: и то, что сознаём, и то, чего не сознаём. Визави считывает и то, что я хочу показать, и то, что не хочу. Я совершаю действие — и партнёр видит гораздо больше, чем я предполагаю. Этому не надо учиться: мы выросли в культуре и умеем это видеть.

Обыденное сознание отличается от профессионального тем, что обычный человек считает: всё, что можно понять обо мне по моим действиям, я и сам о себе знаю. Только психологи знают, что это не так. То, что вижу я, вовсе не обязательно очевидно для человека, который совершил действие. Нужно понять, является ли это знание доступным активному субъекту, который что-то мне показал своим поведением.

Видно многое, но нужна специальная деятельность. В культуре существует масса представлений об обратной связи, которые бесполезны и не работают. Это закреплено в пословицах, например: «Горбатого могила исправит». Можно поговорить с человеком, сказать: «Ты вот это делаешь, это на меня плохо влияет, мне неприятно». Он ответит: «Да, я с тобой совершенно согласен», — а через тридцать секунд сделает то же самое. Это не значит, что он тупой или специально нарушает договорённость. Это маркер того, что действие находится за пределами его сознательного контроля.

Поэтому психологи не дают советов. Мы работаем с бессознательным. Нужно решить две задачи. Во-первых, понять, осознаёт ли человек то, что мне в нём видно. Во всяком общении я что-то вижу, и мне нужно дифференцировать: открыто ли это самому человеку или нет. Во-вторых, если он не очень понимает что-то о себе, нужно придумать, как показать ему это на языке, который ему понятен. Это достаточно трудная работа. Поэтому психологи так много денег берут.

Работа, которую мы делаем с клиентом во время сеанса, продолжается и дальше. Когда психологи учатся в учебных группах, они затем начинают применять полученные навыки к родным и близким — примерно как студенты медицинских вузов сначала всё проверяют на себе. Если сегодня мы учим их распознавать чувства, они потом начинают распознавать эти чувства и предъявлять их близким. Так же и психолог, который долго работает с клиентами, учится подбирать слова, учитывать готовность и неготовность человека — и иногда переносит это в обычную жизнь.

Иногда я сама так делаю. Я точно знаю, что начинаю работать профессионально в ситуации запредельной опасности. Например, у меня были серьёзные ситуации: угнали машину, этой машиной разбили другую, мне предъявлялись претензии, был фактически перекрёстный допрос. И моя профессиональная деформация меня спасла.

Она состоит в том, что я не выдаю сразу первое, что приходит в голову. Секунд тридцать я обдумываю, что именно интересует собеседников, какую информацию они хотят получить. Это происходит автоматически. Иногда такая профессиональная деформация спасает.

В этот момент я не столько распознаю свои переживания, сколько делаю работу. Если я начинаю бояться, я задаю себе вопрос: значит, они меня пугают. А если пугают, возможно, и сами меня боятся. Если они меня боятся, может быть, я могу что-то сделать, чтобы уменьшить их страх, — и тогда мы перейдём к другому способу разговора.

То же происходит в сеансе. Приходит клиент, рассказывает историю, а мне рядом с ним становится страшно, хотя вроде бы бояться нечего. Тогда я спрашиваю себя: чем он меня напугал, как он это делает? Если мне немедленно хочется защищаться, значит, нужно показать ему, что он вызывает такую реакцию. В этом смысле я презентирую для клиента весь мир. Если он хотел меня напугать и это было его целью, то он на верном пути. А если он хотел другого, тогда он начинает экспериментировать: оказывается, он принёс что-то одно, а в результате пугает людей, хотя цель была совершенно иной. Значит, можно попробовать вести себя по-другому.

Может показаться, что речь идёт об инстинктивных реакциях человека на события и ситуации. Но это культурные реакции. Я не думаю, что, живя в культуре и социализируясь, мы можем отделить от неё какие-то чистые инстинктивные реакции. Наверное, существуют определённые реакции организма.

Например, страх — это возбуждение вегетативной нервной системы, которое концентрируется в специфическом переживании, ощущении в области солнечного сплетения. Сильное возбуждение, опасность, любопытство могут присутствовать одновременно, и тогда говорят: «Сосёт под ложечкой». Для некоторых людей это переносимое, а иногда даже приятное ощущение. У других оно связано с тошнотой, сокращением гладкой мускулатуры, с реакцией токсической системы.

Вероятно, здесь есть особенности организма. Если это понимать, можно найти противоядие против того, чтобы не идти к новым вещам только потому, что они сопровождаются действительно неприятными физиологическими явлениями: кружится голова, тошнит. Это реакция организма. Вегетативная нервная система у всех очень тонкая, а часть процессов замыкается ниже коры. Это достаточно древняя эволюционная система, и не всё в ней регулируется.

У нас точно есть базовые эволюционные вещи, которые помогают быть успешными в поведении и влиять на ситуацию. Есть социальные и культурные контексты, которые тоже очень важно учитывать.

Говоря о последствиях психотерапии, мы уже затронули ситуацию, когда люди приходят домой и говорят: «Мне психолог сказал, что можно злиться». После этого они начинают злиться ярко, не очень понимая, как их поведение влияет на других. Это неизбежная точка роста: появляется некоторое знание, но пока неизвестно, что с ним делать. И человек начинает пробовать.

При этом важно чётко разграничивать переживания и правила поведения. Правила поведения не меняются: как мы с детства научились прилично себя вести, так следует вести себя и дальше. Можно вести себя прилично, даже будучи сильно напуганным, в большом гневе или сильном раздражении.

Когда человек только приходит работать с психологом, его сложности с управлением поведением могут быть нормальной частью процесса. Близким, родственникам и знакомым стоит понимать, что ему нужно время: постепенно он освоит новые способы поведения. Можно относиться к нему немного терпимее, делать скидку на то, что сейчас он может быть менее адекватен, чем обычно. Сильные перестройки действительно происходят.

По моему опыту, если в терапию приходит один супруг, то либо второй тоже приходит, либо отношения начинают заметно меняться. Не обязательно второй человек пойдёт в терапию: он может внимательно отнестись к изменениям партнёра, принять и переварить их. Но если это невозможно, привычные отношения начинает расшатывать. Не обязательно всё закончится разводом, однако кризис возникает почти всегда.

Кризис не обязательно ведёт к прекращению отношений. Иногда второй человек тоже заинтересовывается происходящим. Возможно, кризис уже был в паре, а приход к психологу помогает сделать его легальным, вывести на поверхность и начать обсуждать то, что кого-то не устраивает.

Хотя иногда это может быть личный кризис, не связанный с отношениями: человек приходит в терапию по личным причинам. Но и личная история бывает разной. Порой партнёр сильно компенсирует личную проблему, а когда человек меняется, оказывается, что партнёру тоже нужно как-то меняться, потому что его роль стала другой. И он может быть к этому не готов. В общем, всё это очень непросто.

У нас 7–8 марта будет конференция «Эмоциональные процессы в паре», и сейчас особенно хочется говорить о парах, о том, как всё это проявляется в парных отношениях. В сущности это непредсказуемо, как и сама жизнь. Кто сказал, что пара должна быть устойчивой в том смысле, что в ней не будет кризисов, охлаждения, отдаления или перестройки отношений? Так не бывает.

Пара может просуществовать немыслимое количество лет — пятьдесят, шестьдесят, семьдесят, всю жизнь. Можно увидеть девяностолетних бабушку и дедушку, которые прожили вместе семьдесят лет. Но это не значит, что у них не было перестроек и сложностей.

Если подводить итоги разговора о чувствах и эмоциях, то я бы обратила внимание на страх узнать о себе что-нибудь нехорошее. Можно не пугаться: всё, чего мы о себе не знаем, другие люди часто уже о нас знают. То, что я о себе знаю, я могу показать или не показать — этим я управляю. Могу показать страх или не показать, проявить злость или сдержать её, бурно выражать радость или не выражать. А то, чего я о себе не знаю, я всё равно покажу.

Поэтому здорово больше о себе знать: тогда появляется возможность выбирать, что и как делать. Если у человека стоит задача ничего не показывать вовне, ему нужно очень много о себе знать. Это особенно важно для политических лидеров и дипломатов, которым необходимо держать лицо, чтобы по нему нельзя было ничего прочитать. Это возможно, но только если ты знаешь о себе гораздо больше, чем твой собеседник.

Ещё одна важная вещь: невозможно управлять чувствами, но возможно управлять поведением, если суметь разделить переживание и действие. Можно злиться, но нельзя напрямую управлять злостью. Зато можно управлять собственным агрессивным поведением, отделить его от злости.

Со злостью не обязательно связано агрессивное поведение. Мы часто переводим злость в юмор — там её очень много. Злость может идти в достижения: если бы не было злости, мы бы многого не достигали. Нужно иногда сильно разозлиться, чтобы пойти прочитать много книг и блестяще сдать экзамен. На какой энергии это делается — на радости, что ли? На отчаянии тоже очень хорошо получается достигать результата. Сколько времени нужно, чтобы выучить китайский? Когда сдавать? С отчаянием результаты часто достигаются отлично.

Что-то действительно вредно для здоровья, что-то — для отношений. Хроническое низкоинтенсивное напряжение — основа множества психосоматических расстройств. Мы не можем полностью этого избежать. Не стоит думать, что можно жить вечно или выздороветь навсегда. Это невозможно хотя бы потому, что мы вынуждены ставить своё поведение в определённые рамки, решать задачи, мириться с фактом существования других людей. А другие люди, по правде говоря, очень неудобны: у них всё не так, и они бывают совершенно бестолковыми.

Принять другого человека — значит принять свои переживания, которые возникают рядом с ним. Они бывают разными: иногда это нежность, иногда ярость. Самое обидное — что к одному и тому же человеку, а иногда даже одновременно. Переживания вообще текут. И если с ними бороться, тогда они могут задерживаться надолго.