Радость, творчество и эксперимент в гештальт подходе

Ну что, коллеги, доброе утро. Почему мы здесь? Сейчас расскажу. Вчера на тренерском сборе мы подумали об очень простых вещах. Сейчас такой период интенсива, когда развернуто много процессов: контактирование, приближение к окончательному полному контакту. Поэтому много переживаний, напряжения, осознаваний — часто болезненных и связанных с самыми разными формами страдания.

Узнавать себя, жизнь, реальность непросто и часто болезненно. Это требует усилий и мужества. Но в терапевтической работе важно не забывать другую полярность. Иногда приходится с досадой сталкиваться с тем, что терапия воспринимается как бесконечная череда страданий, слез и тяжелых переживаний. Но терапия в конечном счете нужна для того, чтобы человек приходил к радости, удовольствию, ощущению жизненности и надежды. Страдание очень часто неизбежно в терапевтическом процессе, но все-таки оно промежуточно. Если бы терапия была предназначена только для человеческого страдания, это была бы большая беда.

Поэтому мы решили посвятить лекцию славной теме: радости и игре в терапии, радости и творчеству в терапии. И я очень рад, что мы ведем ее вдвоем, потому что не знаю в нашей команде более оптимистичного и радостного человека, чем Костя. Я много лет тебя за это люблю. Это взаимное признание. Мы поговорим об игре, творчестве, удовольствии, гедонизме в терапии, о радости.

Если мы гештальттерапевты и пытаемся жить в пространстве гештальтизма, не стоит забывать одно из оснований, которое заметили еще классики гештальттерапии. Способность играть с реальностью — уже не в детском, а во вневозрастном смысле, в смысле творчества, — способность по-разному посмотреть на ситуацию, покрутить ее, увидеть неожиданную сторону, сделать рефрейминг, поменять рамку, заметить другой контекст — это одна из основ творческого приспособления. Без способности к игре психического здоровья не получится.

В этом смысле хорош известный мультфильм. Если вы его пересматривали, то помните: сложность там была в том, что Радость была немного гипертимной и все время забивала Печаль. Печаль никак не могла попечалиться, и девочка в результате пошла вразнос. А потом Радость немного отступила, Печаль попечалилась — и внутренняя эмоциональная жизнь девочки стала налаживаться. Другие чувства тоже сделались доступными и полезными, улучшился контакт с другими. Хорошо, когда переживания внутри нас играют друг с другом, а не забивают друг друга. Говоря о радости, мы не говорим о том, что остальные чувства должны отступить. Важно ощущать и их.

Что же такое игра и для чего она нужна? Детям игра нужна не просто для того, чтобы побегать или покидать мяч. Через игру дети узнают мир, себя, закономерности мира, учатся взаимодействовать с другими. Они узнают, что можно говорить, а чего нельзя. Если плюнуть в мальчика, он обидится — плевать нехорошо. Если дернуть девочку за косичку, можно получить в глаз. Так мы узнаем мир.

Кроме того, дети не всегда хорошо понимают собственные желания. Благодаря игре они начинают лучше их опознавать, понимать, как эти желания возникают и как приходит удовлетворение. Ребенок поиграл и замечает: «О, мне хорошо, радостно, я доволен». Он определяет, что это желание, эта интенция ему подходит, и в дальнейшем может действовать в этом направлении. А потом он во что-то поиграл, испугался, получил неприятный опыт и понял: если я хочу вот этого, получается что-то нехорошее, не буду двигаться в ту сторону. Игра позволяет дифференцировать мир и опознавать что-то внутри себя.

Для понимания игры важно помнить, что у всех нас есть мозг. Китайские практики могут говорить, что главное — желудок и нижний дяньтянь, а мозг вторичен, но будем считать, что мозг тоже важен и необходим. Он постоянно задает два вопроса: «Что?» и «Где?». Мы все время распознаем: что находится рядом со мной? Оно круглое, квадратное, бородатое, лысое, в очках? И где оно находится: движется ко мне или от меня, в какой системе координат расположено?

Какой из этих вопросов первичен? «Где?» срабатывает быстрее. Это можно заметить, например, если играть в вышибалы на стройплощадке. Играли мячом, потом кто-то упустил его, схватил под рукой камень и бросил. Мы интуитивно сразу уворачиваемся: сначала распознаем, где находится предмет и как не дать ему в нас попасть, а уже потом понимаем, что именно в нас кинули — мяч, камень или, может быть, боевое копье.

Так же мы существуем и в отношениях: сначала очень быстро реагируем на что-то, что нам сказали, уворачиваемся или напрягаемся, а потом только начинаем определять, о чем шла речь и кто был этот человек. В игре мы можем распознавать первичные реакции — где это происходит, — а затем определять, что именно происходит. Без этих двух процессов невозможно хорошо играть. Иначе игра превратится либо в безумие, где не понимаешь, с кем и что делаешь, либо в бездействие, когда бесконечно сидишь и размышляешь: «Что это? Кто это?» Важно, чтобы эти процессы совмещались. Подумайте, как вы реагируете на группу: срабатывает ли у вас сначала «где?» и приходит ли затем «что?».

Помните, я говорил: взрослый — это ребенок плюс подросток, плюс юноша, плюс мужчина, такая матрешка. Не надо думать, будто возрастные этапы — это ступени ракеты, которые отбросили и они улетели. Не бывает так, что в три года что-то было, а потом навсегда исчезло; в пять лет появилась следующая ступень, а предыдущая отброшена. Все эти возрасты в нас выросли и остались, и важно это ощущать.

Следующий возраст — младший, примерно от трех до шести-семи лет. Здесь важна не только активность познания мира и себя, но и общение, коммуникация, ролевые игры. Ребенок начинает замечать реакцию другого, узнавать, как он влияет на людей и на пространство. Включаются игры, связанные с коммуникацией: мы взаимодействуем, что-то создаем, пробуем влиять.

В этом возрасте появляется деятельность по созданию чего-то. В группах это тоже часто проявляется: мы начинаем создавать свою маленькую систему, объединяемся с кем-то, создаем определенные отношения. Кто-то старается создать отношения, в которых ему говорят: «Фу, какой ты», а другому: «Ой, какой ты». То прекрасный, то ужасный. Важно понять, что мы создаем эти отношения, что они не появляются сами по себе, будто кто-то пришел, построил шалаш, а мы в нем живем. Это делаем мы. Важно это заметить и уметь с этим играть, иначе теряется возможность дальше этим пользоваться.

И здесь возникает прямое отношение к терапии и к тому, что происходит в группе. Сам процесс игры становится важнее, чем некий измеримый результат. Важен процесс, в котором я пробую раз за разом. Чем больше лет я живу в терапевтическом мире, тем больше замечаю простую вещь: порой самое ценное в терапии или группе происходит, когда терапевт или участник прямо говорит: «Я не знаю, как тебе это сказать, но я так хочу». Как будто легализуются желание и попытка, и они становятся важнее результата.

Моя любимая история — Винни-Пух. Я считаю его гениальным терапевтом, хотя он пока очень недооценен. То, как он проводил терапию с Иа, — фантастика. Иа закинулся в серьезную, почти витальную депрессию. Он был дисфоричен, все время говорил: «Не всем же прыгать», обрубал попытки утешить, и никакая логика не работала. Спасло то, что у Пуха были опилки в голове и он не останавливался на умных объяснениях, а развернул процесс игры.

Там зашито множество метафор. Базовая состоит в том, что в конце Иа был возвращен хвост — утраченная часть его целостности. Его депрессия была обусловлена этой утратой, а когда хвост вернулся, осел стал счастлив. Но интересно, что все подарки, которые ему принесли, были, с определенной точки зрения, ужасными и унизительными. Горшок был пустым, потому что даритель съел мед, шарик лопнул. Но был создан сам процесс. И на самом пике, когда все терапевты уже решили, что ничего не выйдет, потому что шарик не входит в горшок, Иа просветлел и сказал: «А мой входит». Замечательно: мой входит. Вот в этом процессе игры и оказалась помощь.

Столько страхов бывает о том, что я не успею что-то сделать на интенсиве, не прорвусь к вселенскому счастью в группе. А в конце вдруг понимаешь, что сами процессы попыток, приближения и отдаления, легализации желания уже многое меняют. Можно сказать: «Я не знаю, как тебе это сказать, но так хочется». Иногда этого достаточно, чтобы человек вышел из тяжелого состояния и ожил.

Терапевт обладает ресурсом очень простых вещей. Приходит клиент и говорит: «В моей жизни потеряна нежность. Я не испытываю нежности, а мне очень бы хотелось». В процессе исследования выясняется, что его жизнь сейчас устроена так, что рядом находятся очень занятые люди, которым не до него. Но для нежности нужно время. Нежность — это медленно, аккуратно, когда тебя распознают, а не просто хватают. Это тягучий процесс. И рядом может не быть людей, которые способны это дать.

Терапевт может упереться в это страдание, поддержать вселенскую скорбь: все, в твоей жизни больше не будет нежности, давай проживем это как окончание всего. И вот уже перед нами несчастный Иа. Но можно двигаться и другим путем: думать и фантазировать, что человеку сейчас могло бы подойти, чтобы его нежность здесь ожила. Это может быть образ, фантазия.

Мы, как гештальттерапевты, хорошо знаем: в принципе, мы не живем в реальном мире. Если мы начинаем о чем-то фантазировать, потребность оживает. Мы начинаем ее проживать и активно чувствовать. Поэтому можно сказать: «Попробуй представить что-то. Давай вместе создадим эту картинку. Как ты там будешь жить? Как будет расти твоя нежность? Представь ее: какая она? Цветочек? Елка? Почему она колючая? Может быть, это не нежность?» С этим можно много играть, и чувства становятся живыми и наполненными, а не превращаются сразу в потерю и утрату.

В этом важное качество игры: мы можем представить все что угодно и разделить объект и потребность. Почему мы так страдаем, когда уходят близкие? Потому что переживаем, будто с расставанием ушла и любовь: я так любил — и как будто исчезла сама моя потребность любить, будто я больше не способен это чувствовать. Здесь важно с помощью игры снова ощутить любовь, заметить: я могу любить, эта потребность во мне есть. Горшок и шарик работают на то, чтобы во мне появилась новая идентичность, чтобы что-то собралось вместе. А дальше уже можно думать, как это организовывать и что с этим делать. Поэтому важно реанимировать свои потребности с помощью игры.

Есть классическая фраза Фрейда: здоровье человека — это способность к любви и к работе. И мне все время хочется добавить туда еще одно слово: способность к игре. Потому что способность играть с ситуацией, играть с реальностью, не отпускать ощущение чувства и потребности — это очень хорошая вещь.

Есть еще одна путаница, которую я в последние годы замечаю у людей. Есть три вещи: планирование, мечта и фантазия. Почему-то люди, когда пытаются быть в реальности, иметь с ней дело, чего-то в ней достигать, будто отрекаются от фантазирования. А это совершенно зря, потому что это три очень важных конструктора.

Планирование — это непосредственное дело с реальным и возможным. Мечта — то, что в принципе возможно и к чему я стремлюсь: сейчас, может быть, еще нет условий и возможностей, но это моя мечта. Фантазия — это пространство, где я абсолютно свободен и психотичен, если хотите. Такой здоровый психотизм.

Не знаю, как вы, но я до сих пор иногда перед сном безудержно фантазирую — это помогает мне заснуть. Возможно, многим это знакомо. Фантазия — это когда вы отдаете себя процессам, которые никогда не будут допущены в реальность. Но это тоже часть жизни души, это тоже доставляет радость. Это важная вещь, творческий процесс.

Дети быстро и легко фантазируют. У взрослых этот механизм нужно смазывать: в терапии часто приходится возвращать человеку способность фантазировать, потому что иначе она начинает скрипеть и плохо работать.

Давайте сделаем легкий эксперимент. Представьте, что бы вы позволили себе сейчас, здесь, в этой аудитории, на этой лекции, прямо в соответствии со своим желанием. Что бы вы хотели сделать? Представьте, что вы можете сделать все что угодно и никаких последствий не будет — ноль. Какая фантазия поднимается?

Конечно, сразу возникает оживление, а потом становится трудно сказать. Мы думаем: если мы это озвучим, то что тогда? Как будто уже сделали, и обязательно должны быть последствия. Но это фантазия. Как в фильме «Люди в черном»: раз — и все стерто. Видите, какой здесь у нас блок? Рассказывать о своих фантазиях сложно, а через игру легче.

Через игру проще фантазировать, проще начать делать что-то совместно. В гештальт-терапии эта игра реализуется через эксперимент. Эксперимент — это как раз та игра, которую терапевт предлагает клиенту. И важно, что эксперимент в гештальт-терапии не возникает на ровном месте: он исходит из того, что терапевт уже что-то знает о клиенте. Когда у вас уже есть опыт отношений, вы можете что-то знать и предлагать как игру, как возможность что-то попробовать в эксперименте.

Еще раз повторю, потому что это очень важно: если эксперимент действительно терапевтический, то в нем невозможны наказание, оценка, последствия или заранее заданный результат. Почему эксперименты часто обламываются, становятся натужными, почему клиент стесняется, боится, а вам трудно в это пойти? Потому что висит мысль: «А вдруг я сделаю неправильно?» Это и есть ожидание последствий.

Настоящий эксперимент — это вольное обращение с ситуацией без всяческих последствий. В нем нельзя сделать ничего неправильно. Это очень отличается от задачки из учебника, где в конце приведен правильный ответ. У настоящего эксперимента нет правильного или неправильного решения. Все, что произойдет, годится: мы просто это увидим и используем.

Особенно в начале терапии, когда перед вами новый клиент, важно договориться, что сейчас будет эксперимент. Чтобы это не выглядело как нечто внезапное: терапевт вдруг замолчал и играет в домик, а клиент недоумевает. Или клиент неожиданно играет в игру «переори меня», а терапевт не понимает, что происходит и почему надо кричать в ответ, чтобы человек успокоился. Такую игру можно обнаружить. Но если мы хотим поиграть в нее более осознанно и заметить, что происходит, об этом можно договориться: «Давай мы с тобой это сделаем и посмотрим, что будет. Какой у нас получится игровой результат?»

Не буду сейчас говорить о видах экспериментов, лучше немного скажу об условиях, без которых ни один эксперимент не сложится. Самое важное — согласие, доверие, энергия. Эксперимент всегда опирается на энергию попробовать что-то. А энергия появляется из любопытства, интереса.

Но любой эксперимент, если и терапевт, и клиент хотят в него по-настоящему вложиться, сопровождается сопротивлением. Если нет сопротивления, нет осознавания, нет и такого эксперимента, который что-то дает. Если я сижу и для меня совершенно нормально, что любой человек выйдет и скажет: «Костя, встань», — то это не будет для меня экспериментом. Мне будет легко: я встал, сел и дальше сижу или листаю ленту Фейсбука.

Если же это вызывает сопротивление, тогда, вероятно, я что-то получу в этот момент. Если кто-то подойдет, встанет передо мной, что-то скажет, я что-то осознаю, возникнет какая-то игровая коммуникация с этим человеком. Должно быть сопротивление, иначе эксперимент не может дать ничего хорошего.