Феномен возбуждения в гештальт

Эту лекцию с Машей Михайловой будем читать после отдыха. Как мы её назвали? Довольно странное название: «Феномен возбуждения в дистальтерапии».

После перерыва сложно снова начать говорить. Это как после интенсивных тренировок: потренировался, потом сделал перерыв и думаешь, может, дальше и не тренироваться? Полежать бы ещё, поспать, поесть. Почему сложно опять оказаться в возбуждении? Потому что в нём очень много неопределённости.

Возбуждение сильно нас меняет, и это ощущение довольно интенсивное. Привычнее оставаться в своём родном болоте, где всё предсказуемо. Домой хочется именно потому, что там всё ясно. А здесь постоянно возникают какие-то переворачивающие, возбуждающие факторы. Непонятно, что именно может возбудить: другой человек посмотрит или внутри что-то почувствуешь. В этом и есть часть неопределённости.

Возбуждение одновременно маркировано для нас и удовольствием, и напряжением, которое нужно выдерживать. Если вспомнить модный феномен прокрастинации, то, по сути, прокрастинация — это откладывание момента, когда мы отпускаем себя в возбуждение и поиск. Когда мы возбуждены, мы всегда ищем форму для разрядки или применения этого возбуждения. Сам поиск довольно напряжён для психики: машина психики работает на высоких оборотах, и это энергозатратно.

Важно ещё и то, что путь к возбуждению у каждого очень индивидуален. Кто-то быстро реагирует, увидев другого человека, а кто-то посмотрит и подумает: «Ну да, стоит», — и ничего дальше не сделает. Может быть, вообще не заметит. У всех разная реакция. Одна её часть связана с физиологией: с тем, как устроена наша возбудимость и как мы переводим её в поведение. Другая часть — это опыт: как мы научились включать своё возбуждение в процессы жизни или, наоборот, выключать его.

Представьте, что всю жизнь вы строите замок. Лучше именно замок: там есть укрепления, центральная часть, башни, сторожевые орудия, люди, которые внутри живут. Когда вы маленькие, замка ещё нет — есть только ямка, в которой вы лежите, и любой может подойти и что-то с вами сделать. Потом вы подрастаете: появляется сначала дубовый сруб, потом камни, и к шестнадцати, семнадцати, восемнадцати годам формируется большой, массивный замок. Вот с этим замком вы сюда и приехали.

А теперь представьте, что ситуация вокруг замка начинает меняться. Там, где раньше был ров и поступала вода, вдруг появляется поле. Там, где был овраг, возникает гора. И становится страшно: сейчас всё внутри погибнет, потому что то, что раньше питало, больше не может питать, а то, что раньше росло, теперь оказывается в тени. Надо что-то делать, перестраивать стены.

Здесь появляется волнение: ощущение, что сейчас я что-то разберу — и непонятно, что получится. Кто-то может начать разбирать, а кто-то думает: «Лучше буду ещё укреплять». Сделаю стену потолще, там, где скала, — повыше, потому что мало ли что запрыгнет или камень свалится. Так можно заметить, как мы поступаем со своим возбуждением. Мы тратим его на укрепление стены, чтобы к нам никто не прорвался и мы смогли выдержать, продержаться на сухарях. Или начинаем что-то разбирать.

Разбирать, конечно, очень тревожно. Разберёшь часть стены — и непонятно, не прибегут ли туда волки, кочевники, распущенные женщины, распущенные мужчины, не начнутся ли Содом и Гоморра и разграбление. Но иногда приходится разбирать. В терапии мы как раз настраиваем вас на то, чтобы вы что-то понемногу разбирали.

Хорошо, что это происходит в терапии, потому что терапевт — тот человек, который, пока вы разбираете свой замок, немного стоит на охране. Он говорит: «Вот этих сейчас не будем пускать, а этих давай попробуем чуть-чуть пустить». Терапевт помогает, когда вы разбираете свои механизмы сопротивления, немного повысить дифференциацию и понять, как вы реагируете на вход тех или иных чувств, эмоций, ощущений, отношений. И это и есть пришедшее возбуждение.

Эта метафора замка помогает перейти к небольшому куску теории. Мы говорим о возбуждении как о единственном топливе, импульсе, которым живут и развиваются наш организм и психика. О взаимосвязи организма и психики можно было бы прочитать отдельную лекцию; пока будем говорить о них через запятую, хотя на самом деле это единая конструкция.

Возбуждение начинает ориентировать нас в том, что с нами происходит. Импульс, который даёт организм или психика, заставляет нас взаимодействовать с окружающим. Нет возбуждения — нет поиска того, что нам нужно, чтобы это возбуждение удовлетворить. А возбуждение всегда связано с потребностью: мы всегда чего-то хотим, хотим для своего роста и развития.

Потребность может быть абсолютно любой. У нас миллиарды разных потребностей: прикрыть окошко, потому что стало зябко; выпить утром чашечку кофе, чтобы немного взбодриться; почесать нос; прочитать хорошую, понятную, толковую лекцию. Но обычно то, чем эта потребность может быть удовлетворена, лежит вне нас. Нам нужно каким-то образом выйти и начать контакт с окружающей средой.

Строительство замка — это метафора опыта и памяти о наших потребностях. Каждая удовлетворённая потребность становится кирпичом в кладке или бревном в срубе. Если мы однажды удовлетворили какое-то возбуждение, у нас появляется опыт того, как и за счёт чего мы это сделали. Бесконечное повторение способов удовлетворения со временем становится представлением о себе, копилкой Personality. Я — тот, каким я себя узнаю, тот, как я удовлетворяю свои потребности. Так и выстраивается наш замок.

В какой-то момент мы можем столкнуться с тем, что потребность есть, но удовлетворить её приходится другим способом — не тем, который уже лежит в нашей копилке и даже включён в представление о себе.

Есть ещё очень важная часть: наш опыт соприкосновения с возбуждением в разных ситуациях. Например, человек катался на лыжах, съехал с горки, махал палками, и одна палка воткнулась в дерево. Он ударился лицом, ничего страшного не произошло, но остался большой синяк, страх и неприятные воспоминания. Теперь, глядя на гору или на подъёмник, он может переживать возбуждение как: «Как круто, сейчас покатаюсь». А может, не особенно рефлексируя, вспомнить тот опыт и подумать: «Гора какая-то не та, холодно там и опасно». Тогда новое возбуждение маркируется через прошлый опыт.

Если мы можем знать и замечать этот опыт, то способны увидеть ситуацию более реальной и новой. Иначе ничего нового не появляется: я всё время забираюсь на гору, боюсь, у меня болит глаз. Или постоянно выставляю ножки и жду, что кто-то завяжет мне шнурочки, а потом очень расстраиваюсь. Наша задача — понимать, какой опыт у нас откликается, и замечать ту ситуацию в настоящем, на которую мы реагируем.

Вспомним пример девушки, которая либо разлохматила волосы, либо, наоборот, собрала их в какую-то очень сложную и пикантную причёску. Можно спросить: о каком возбуждении здесь речь? О сексуальном? Не обязательно. Вполне вероятно, что до сексуального возбуждения для неё даже не дошло. Приближающийся или пристально смотрящий мужчина может восприниматься просто как опасный человек.

Тогда её потребность не в том, чтобы понравиться ему, начать флиртовать, показать, что она выдерживает и наслаждается его взглядом. Возможно, разлохматить волосы — это способ спрятаться: самой ничего не видеть за косматыми волосами и спрятать себя. Такая реакция может быть гораздо более ранней. В ней нет сексуальной окраски: женщина просто перепугана вниманием совершенно чужого мужчины и не считывает его как призыв.

Если возбуждение — это синоним потребности, то есть энергия, которая поднимается при её появлении, значит, и в нашем опыте присутствуют очень разные потребности. Ребёнок примерно двух с половиной месяцев не может нуждаться в том, чтобы купить себе гелендваген, выпить вкусного портвейна, сыграть с пацанами в покер или выкурить сигару. У него нет ни такого опыта, ни такой нужды. В том, в чём мы не нуждаемся, для нас порой даже не существует: мы не знаем, что это нам нужно.

Ребёнку нужны заботливая мать, хорошая грудь, нормальный сон в тепле и быстрая реакция мамы на его нужды. Нужд у него пока немного. В этот период он не удовлетворяет их сам, а может только вопить о том, что ему дискомфортно. Мама замечает его возбуждение по истошному плачу.

Через какое-то время ребёнок понимает, что мама всегда рядом: он не захлебнётся слезами, не умрёт от голода и холода. Тогда он начинает переживать страх потерять объект, который так хорошо о нём заботится. Это фаза зависимости, фаза привязанности. Появляются переживания о том, как не потерять объект.

Потом ребёнок открывает для себя чувство: «Я люблю маму, и мама любит меня». За счёт этого удовлетворяется его потребность в привязанности. В этом месте дети обычно переживают страх чужаков. В восемь месяцев к ребёнку мог подойти любой взрослый и дать ему соску, чтобы утешить или укачать. Но после восьми месяцев ребёнок начинает понимать: соску и ритмичные движения могут предложить многие, но он хочет, чтобы это делала мама.

Во взрослом возрасте у нас тоже сохраняется константность объекта. Нам далеко не всё равно, какой мужчина дарит нам цветы. Если мы мужчины, нам не всё равно, где мы поедим борща. Где-то в глубине души важно, чтобы этот борщ сварила любимая мама или любимая женщина, которая о нас заботится. Это и есть константность объекта, удовлетворение потребностей в отношениях. Функциональность не важна: борщ может быть таким же, его может прекрасно приготовить кто-то другой, но он будет бездушным.

Третья стадия потребностей и, соответственно, возбуждения — это момент, когда я начинаю заботиться о себе, выбирать себя. Это большой период интроекции. Те самые пресловутые шнурки я завязываю сам. В этом мой фан. Папа говорит: «У нас пятнадцать минут до выхода, давай я тебе завяжу шнурки». А трёхлетний ребёнок отвечает: «Не надо, я сам». Потому что сейчас происходит что-то очень важное. Ребёнок понимает, что папа готов завязать ему шнурки, в этом нет сомнений. Но для него принципиально, что это изменит его представление о себе как о действующем существе.

Любовь и уважение к себе за то, что я могу действовать, становятся здесь самыми важными. Если я немного не справляюсь — например, начал клеить модельку с множеством мелких деталей и понял, что не получается, — любящий родитель рядом позволяет сохранить самооценку. Я прихожу к папе и говорю: «Слушай, я не справляюсь». И папа не отвечает: «Ну всё, я в тебе разочарован». Он помогает. В этом месте мы можем не переживать нарциссические удары со стороны любимых людей: они не разочаровываются в нас. Значит, я продолжаю пытаться, но уже с папиной помощью.

Так можно выделить три потребности: потребность в безопасности, потребность в привязанности и потребность в манипулировании — самостоятельности, способности делать дела. Когда у нас или у клиентки поднимается возбуждение, полезно хотя бы так его маркировать и определять: в чём сейчас моя потребность? Это сексуальное возбуждение или напряжение — потребность какого уровня? Возможно, близости. Возможно, безопасности. Можно представить и ту же девушку, которая разлохматила волосы, удовлетворяющую потребность в манипулировании, нарциссическую потребность. Почему нет?

Сначала появляются микродвижения, затем более активные движения. Мы начинаем двигаться, присматриваться, взгляд на чём-то останавливается. Те, кто счастливо пережили ковид, начинают принюхиваться. У всех появляется какая-то активность — очень интересная и физиологичная.

Дальше появляются эмоции. Эмоция — это то, как я соотношу себя с ситуацией, в которой нахожусь. Она даёт мне знак о том, как моя физиология связана с тем местом, где я есть, с ситуацией, в которую я включён. Я могу испытать радость: «О, радостно. Я сейчас говорю, у людей живые глаза, они меня слушают — клёво, мне радостно». Эта эмоция не относится к кому-то конкретно, она относится просто к ситуации. Это первичная эмоция.

Например, я смотрю на Машу — может быть, ничего не меняется. Потом вижу, что Алёна отвлеклась, видимо, разговаривает, и мне становится как-то грустно, я опечаливаюсь: ситуация для меня оказывается печальной. Тогда я могу эмоционально сканировать через себя, как реагирую на ситуацию, соотносить свою физиологию с тем, что происходит вовне и во что я включён.

После эмоций появляются чувства. Чем чувства отличаются от эмоций? У чувства есть объект. Я начинаю понимать, что моё чувство — это эмоция, относящаяся к какому-то человеку или объекту, и моя потребность становится более очевидной. Например, я переживаю какое-то непонятное раздражение, а потом вижу человека и понимаю, что раздражает меня именно он. Тогда эмоция относится к объекту и несёт какую-то потребность. Это хороший сигнал: сейчас для меня происходит что-то неудовлетворительное, но у меня есть энергия и силы, чтобы это изменить.

С помощью эмоций и чувств можно распознавать, что это было за возбуждение, на что оно было направлено, какую потребность несло. В гештальт-терапии мы стараемся людей с «большой головой», которые очень хорошо думают, больше обратить к эмоциям и ощущениям: достроить и проверить, действительно ли эта потребность и это возбуждение относятся к их мыслям. Потому что мы можем многое хорошо домыслить.

А тем, у кого «голова маленькая, а тело большое», мы предлагаем инструмент больше подумать, обратиться к своим мыслям, к имеющемуся опыту, что-то обмозговать. Как ощущения вплетены в ситуацию? Подумай об этом. То есть возбуждение можно либо подогреть, либо притормозить, а затем вывести из тела или направить в мозг. Мы достраиваем возбуждение и привычный способ реагирования тем, что у человека развито хуже или меньше востребовано в жизни.

Если мы начинаем переживать что-то, чего никак не можем понять, если возбуждение есть, но оно не может принять никакой окраски, скорее всего, что-то из перечисленного было подавлено. Или, наоборот, это было настолько сильным, что не считывалось нашими сенсорами, когнициями. Я просто нахожусь в каком-то состоянии — и это называется тревогой. Подавленное возбуждение становится тревогой.

Мы можем подавить любые чувства: гнев, отвращение, стыд, радость, восхищение, восторг. И всё это будет переживаться как тревога. Я помню, когда-то у меня была тяжелейшая аэрофобия. Я не могла летать на самолётах. То есть летала, но это давалось мне большим трудом. Так продолжалось, пока я не задумалась: почему я боюсь летать?

Конечно, я думала о крушении: о том, что сейчас всё пойдёт не так и мы упадём. Но при этом я была очарована самой идеей гражданской авиации, потому что с ней у меня связано очень много образов. Компания Pan American, которой теперь больше нет, невероятной красоты стюардессы, обслуживание, романтика аэропортов. Я помню даже времена, когда были бумажные билеты. Всё это очень красиво. И ливреи самолётов тоже потрясающие.

Почему же я боялась летать? Потом стало понятно, что я не распознавала собственного восторга: оттого, что всё это так красиво, что ты заходишь в самолёт и через два-три часа можешь оказаться на другом континенте. Это чудо. Когда этот восторг не был понят, я постоянно боялась: если есть такая высота восхищения, то всё, конечно, должно низвергнуться. Но низвергнуться должны были именно мои переживания — из-за того, что самолёты падают. Это было крушение восхитительной идеи.

Когда я начала всё это разбирать в голове, моего восхищения не стало меньше, оно просто стало распознанным. И страх перед полётами снизился до вполне приемлемого уровня. Теперь я более-менее спокойно летаю. Конечно, меня всё так же трясёт от страха — не от тревоги, а именно от страха, — когда в салоне серьёзная турбулентность. Но, по-моему, в пределах нормы физиологически бояться в такой ситуации.

Любая подавленная эмоция становится тревогой. Когда терапевты встречаются с этим феноменом, нужно сделать одно: замедлить клиента, наполнить его тело дыханием. Сжимание, сворачивание себя, удерживание возбуждения, которое и даёт тревогу, нужно развернуть в обратную сторону: расправить плечи, пустить кислород в лёгкие. Поэтому, когда мы слышим от терапевтов или тренеров: «Дыши», это послание позволяет снова превратить тревогу в возбуждение. Когда мы перестаём его подавлять, мы можем начать чувствовать, что с нами происходит.

Иногда мы видим возбуждение, пугаемся его и готовы быстро его слить, подставив какой-то готовый ответ. У нас есть первичное возбуждение, а затем срабатывают определённые механизмы, чтобы этого возбуждения не чувствовать. И мы реагируем уже на вторичную ситуацию. Например, я мышечно сжался и уже не чувствую, как бьётся сердце; вместо этого я чувствую напряжение мышц рук и грудной клетки и скорее реагирую на собственную защиту. Если я немного расправляюсь, то могу ощутить первоначальный импульс.

Можно идти и другим путём: усиливать напряжение, которое есть, и смотреть, чему оно препятствует. Если я сел, заметил, что у меня напряжены плечи, и уже думаю, что сильно всех испугался, я могу начать усиливать это напряжение, сжимать его — и исследовать, что с ним происходит.

Пока ты меня слушал, наверное, у тебя уже что-то шевелилось в голове. Теперь реализуй своё напряжение. Из-за этого лекция могла получиться немного рваной, но очень искренней. Я понял твой вопрос, но уже не смогу на него ответить. Зато ухожу с возбуждением. Спасибо.