Экзистенциальные основы терапии травмы

Добрый вечер, дорогие коллеги. Я хочу представить вам доклад об экзистенциальных основаниях терапии травмы. Мне хочется поделиться некоторыми теоретическими основаниями и практикой моей работы.

В области терапии травмы я работаю уже более двадцати лет: занимаюсь теорией и практикой, веду учебные программы и продолжаю развиваться в этом направлении. Мой путь в терапии травмы начался в 1988 году, когда в Россию был приглашён Джон Ингл, ученик Питера Левина. Это был подход, специально созданный для работы с травмой: со своей теорией, методом и практикой. Для меня этот подход остаётся основным.

В то же время в своей работе я интегрирую разные подходы, опираясь на гештальт-терапию и экзистенциальную терапию. Я являюсь представительницей экзистенциально-гуманистической школы Джеймса Дорфенталя, разрабатывала и вела соответствующие учебные программы. Я думаю, что именно эти три подхода являются для меня основными в работе с травмой.

При этом чем больше я развиваюсь как терапевт травмы, тем в большей степени становлюсь экзистенциальным терапевтом. Терапия травмы выводит нас к широким и глубоким вопросам человеческого существования, жизни и бытия. Когда человек начинает задумываться о смысле жизни и существования, он понимает, что его жизнь и бытие соучаствуют с чем-то большим. Поэтому философские, экзистенциальные вопросы человеческой жизни и бытия выходят на первый план и становятся особенно значимыми.

Сначала я хотела бы определить саму область травмы: что такое травма, какие бывают её виды, как она понимается в терапии травмы. Это достаточно неясная область: что считать травмой, насколько широко следует понимать это понятие, существуют ли вообще травмы в том смысле, в каком мы о них говорим? Не случайно существуют столь разные определения травмы.

Затем я хотела бы поговорить о некоторых теоретических и практических основаниях своей работы. Терапия травмы — очень реальная, экстремальная область. К ней можно подходить с разных теоретических позиций, но практический подход должен быть эффективным. При этом важно видеть и пересечения между разными подходами, и различия между ними: не смешивать всё сразу, а понимать, что именно и как мы делаем.

Я написала книгу о гештальт-терапии и работе с травмой. Это большой сборник, изданный в 2011 году.

Как можно определить травму? Прежде всего стоит признать, что устойчивого, единого определения травмы не существует. Я буду исходить из того, что травма — это переживание человека в ответ на чрезвычайно стрессовую жизненную ситуацию. Это переживание наносит вред психическому и физическому здоровью, радикально нарушает взаимодействие человека с окружающим миром и негативно влияет на его личностное состояние.

Каждую часть этого определения можно развивать. Что такое чрезвычайно стрессовое событие? Как говорил Семинар Федоренко, это событие, выходящее за рамки повседневного опыта. Но, с другой стороны, даже внешне обычные ситуации могут оказаться травматичными. Например, небольшая дорожная авария может привести к тому, что человек затем боится движения, не может сесть за руль или постоянно представляет возможную опасность. У него появляется повышенная осторожность, повышенная ранимость и другие последствия.

Травматичными могут быть и ситуации на границе жизни и смерти, когда человек сталкивается с предельностью собственного существования. Последствия таких пограничных состояний могут быть очень дальними. Таким образом, травма затрагивает человека в целом и проявляется в разных измерениях. Поэтому нужен подход, который видит эту целостность и помогает прояснить влияние травмы на неё.

Травма нарушает целостность человека: его телесность, сознание, эмоциональность, моральную сферу. Может нарушаться и само ощущение тела, его целостности. В перспективе терапии травмы важно распознавать эти нарушения, прояснять их закономерности, устойчивые формы и варианты проявления.

Травма переживается как нечто неожиданное и чрезмерное — как воздействие, которому человек не может противостоять и с которым не способен справиться. Она может быть подобна цунами, которое захватывает человека целиком. Травма действует на всех уровнях функционирования: когнитивном, эмоциональном, физическом, моторном, смысловом.

По существу, травма связана и с утратой смысла. То, что происходит, может переживаться как непонятное, безумное, беспричинное. Один из главных вопросов травмированного человека: «Почему это случилось со мной? За что это мне? Почему со мной, а не с другими?»

Мне хочется привести определение, которое даёт Ривер. Травма понимается как прорыв барьера, защищающего человека от воздействий, сопровождающийся чрезвычайно сильным чувством беспомощности и скорби. Это происходит при столкновении с внезапным, потенциально угрожающим жизни событием, которое превосходит возможности человека и которое он не способен ни контролировать, ни сколько-либо эффективно отразить.

У человека существует определённый защитный барьер, предохраняющий его от разрушительных воздействий окружающей среды. При травме этот барьер прорывается. Воздействия, которые прорываются внутрь, сопровождаются беспомощностью и скорбью. Человек переживает ужас, страх, беспомощность, невозможность что-либо сделать.

Травма возникает не от всякого жизненного события и не от всякого стресса. Прежде всего она связана с угрозой жизни. Травмирующее событие — это реальная угроза физической жизни, угроза смерти, в том числе сексуальное насилие как угроза жизни и целостности человека. В такой ситуации человек не может контролировать происходящее, не может справиться с событием и ничего не может сделать. Отсюда возникает переживание беспомощности.

При травме формируются определённые симптомы. К беспомощности могут присоединяться оцепенение, повышенное возбуждение, телесное напряжение, трудности концентрации внимания. Возникают интенсивные негативные переживания: страх, ужас, гнев, отчаяние, разочарование, горевание. Эти чувства действительно потрясают человека и могут вызывать глубокий кризис.

Поскольку травма многогранна, в терапии травмы различают несколько её видов. Существует шоковая травма — травма, вызванная событиями, связанными с угрозой жизни. Шоковая травма непосредственно связана с реальной угрозой смерти, с близостью смерти, с переживанием её приближения. Речь идёт прежде всего об угрозе физической жизни.

Но травма существует и в сфере отношений, во взаимодействии с другими людьми. Здесь речь не всегда идёт о прямой угрозе жизни, но всё равно присутствует угроза: угроза со стороны другого человека, угроза самости, самоуважению, образу себя, социальному существованию. Такие травмы связаны с оскорблением, унижением, подавлением, пренебрежением.

Они сопровождаются особыми эмоциональными переживаниями: обидой, уязвлённой гордостью, переживанием унижения, пренебрежения, потерей уверенности в себе. Это тоже травмы, хотя с ними могут работать специалисты, ориентированные на несколько иные аспекты переживания.

Ещё один часто встречающийся вид травмы связан с утратой. Это может быть смерть близкого человека, реальная утрата отношений или утрата значимого человека в другом смысле. Интересно, что травматичной может быть даже воображаемая утрата: само переживание возможности потери способно глубоко затронуть человека.

Наконец, существует то, что в терапии травмы называется травмой развития. Этот термин был предложен Дэвидом Мачем. Травма развития понимается как травма детского возраста, которая влияет на последующее развитие личности и приводит к определённым искажениям её структуры.

Если мы говорим, что травма связана с угрозой, то травма развития связана с угрозой самому развитию. Она возникает прежде всего в отношениях между родителями и ребёнком. Характер последствий зависит и от вида травматических отношений, и от периода, в котором травма была получена. Травма затрагивает те психические новообразования, которые формируются именно в этот период развития, и может приводить к определённым нарушениям структуры характера и страданиям, которые эти нарушения создают. Человек как будто застревает на тех психических новообразованиях, которые должны были возникнуть в этот период.

В этой области также рассматривается травма рождения. Для тех, кто работает в этом направлении психотерапии, это очень интересная тема: пережитый опыт рождения может сохраняться в травматической памяти и проявляться в определённых переживаниях на протяжении всей жизни. Это также становится особенностью характера.

Рождение прежде всего влияет на базовое переживание безопасности окружающего мира, на право существовать, право быть, право быть принятым миром. С этим связано доверие к себе и доверие к окружающему миру. Если доверие травматически нарушено, это сказывается на будущих переживаниях и может превращаться в устойчивое защитное отношение к миру.

По сути, рождение — очень важный опыт в жизни любого человека. Это опыт прихода в мир, преодоления первых трудностей, опыт, на котором человек начинает строить свои внутренние силы, силы жизни, способность идти вперёд и продолжать быть. Это важная психологическая задача.

В нашем подходе также рассматриваются медицинские травмы: медицинские вмешательства, хирургические операции, процедуры, в том числе болезненные или патологически переживаемые. Болезнь сама по себе уже может быть травматическим опытом. Операции и хирургические вмешательства способны вызывать сильное чувство угрозы и утраты контроля.

Здесь важен и неврологический аспект, в частности последствия наркоза. Наркоз иногда переживается как «маленькая смерть»: сознание отключается, нарушается связь с телом и чувствительностью. Это состояние можно назвать состоянием, в котором человек как будто адаптируется к умиранию. Затем он возвращается в сознание, возвращаются чувствительность и включённость, но последствия прежней отключённости, диссоциации, слабой чувствительности могут сохраняться. Поэтому подобные состояния также могут иметь травматические последствия.

Травма может начинаться в контакте, в отношениях, а затем проявляться в крайних ситуациях. В таких случаях можно говорить о травматическом неврозе. Он может быть связан с болезнью, повторяющимися травматическими обстоятельствами и их последствиями.

Например, маленького мальчика регулярно запирают на ночь в комнате. Когда он остаётся один, это может быть травматичным. Важно не только само многократное оставление, но и то, что с ребёнком обращаются так, словно он ничто: не как с личностью, о которой необходимо заботиться, а как с вещью, которую можно убрать в чулан. Человек становится объектом манипуляции, а не равной личностью.

Даже если кто-то воспринимает человека как ничего не значащего, не считает его ценным, если присутствуют давление и унижение, это также может быть связано с травмой. Важно, насколько к человеку относятся как к личности, а не как к объекту в травматической ситуации.

Интересно рассматривать связь травмы и идентичности. Жил человек, чувствовал себя невинным, счастливым — произошло событие, он травмировался, и его представление о самом себе изменилось. Травма и изменение личности непосредственно связаны с тем, о чём мы говорили в связи с травмами развития: с формированием определённого характера.

Концепция травмы во многом создавалась для работы с шоковой травмой. В ответ на травматическую ситуацию формируются определённые симптомы. Один из базовых симптомов — повышенное возбуждение, гипервозбуждение. Оно проявляется на физиологическом уровне: учащённым сердцебиением и дыханием, бессонницей, нарушениями сна, навязчивыми мыслями, паническими атаками. По сути, общий механизм травмы связан с повышенным возбуждением: в травматической ситуации выделяется адреналин, запускаются соответствующие телесные механизмы.

Следующий симптом — сжатие на уровне тела. Происходит резкая концентрация: сжимаются мышцы, внутренние органы, сужается поле зрения, возникает туннельное зрение, концентрируются мысли. Например, вы идёте по прекрасному лесу, наблюдаете, дышите, и вдруг слышите, что где-то рядом едет машина. Вы останавливаетесь, и всё внимание направляется на источник опасности. В травматическом переживании могут также появляться беспомощность, подавленность, разбитость, невозможность что-либо делать.

Ещё один симптом — отстранение, а затем диссоциация тела и сознания, то есть их разделение. В крайних случаях человек может наблюдать происходящее как будто с экрана. Известны случаи, когда во время операции человек как бы наблюдает, как его оперируют, но при этом ничего не чувствует. Чувствительность отключается, потому что переживание слишком болезненно, и человек диссоциирует.

Дальше могут формироваться тревожность, слабость, уязвимость, повышенная чувствительность к свету и другие симптомы. Если травматическое переживание не разрешается, появляется следующий круг симптомов, близких к пограничным психическим расстройствам: депрессия, избегающее поведение, трудности в отношениях, фобии. Затем могут развиваться психосоматические и пограничные расстройства.

Если говорить об идентичности, человек может начать отождествлять себя с травмированным, беспомощным, тревожным, испуганным. Уязвимость становится частью представления о себе: «Я такой тревожный человек», «Я не справляюсь», «Я беспомощный». Человек уже не всегда осознаёт, что эти переживания связаны с травматическим опытом, а воспринимает их как собственную неизменную сущность.

Широкое определение травмы, близкое к медицинскому, — это реакция на чрезвычайные обстоятельства, на ситуацию угрозы жизни. В медицинской практике травма определяется как психосоматическое расстройство. Такое понимание встречается в медицине, соматической терапии и при работе с экзистенциальными травмами.

В позиции гештальт-подхода можно говорить о механизмах травмы как о незавершённом действии или незавершённой ситуации. Однако не всякая незавершённая ситуация является травмой. Например, человек хотел позвонить, но не успел, — это незавершённое действие, но не обязательно травматическое. Травмой становится не просто незавершённость, а такая ситуация, которая была связана с угрозой и не могла быть прожита и завершена.

Травматическая реакция связана с особым состоянием: возникает неясность сознания, замирание, неподвижность. Позже человек может вернуться в ситуацию внешне, но это замирание остаётся на уровне тела: в поджатой диафрагме, остановленном дыхании, напряжении, неподвижности. Если после реакции замирания человек возвращается к подвижности, к дыханию, к энергии и оживлению, травматический стресс не закрепляется.

Обычно в качестве модели приводят антилопу: когда на неё нападает хищник, она может замереть. Если опасность проходит, антилопа встаёт, начинает двигаться, убегает — и физиологическая реакция завершается. В этом и состоит важный механизм: существуют биологические процессы, которые позволяют разрядить энергию травматической реакции. Травма — это всегда остановленная энергия, энергия незавершённого действия, не получившая разрешения.

Замирание — это последний выход, когда невозможно ни убежать, ни бороться. Тогда остаётся замереть, притвориться мёртвым, надеясь, что опасность пройдёт. Освобождение от такого состояния требует определённых биохимических и физиологических процессов. Питер Левин описывает, как на телесном уровне происходит разрядка: через дрожь, выплеск тепла, смех и плач. Это основные процессы, сопровождающие выход из травматической реакции.

В травму включено всё: тело, сознание, мозг, внутренние органы. При страхе организм мобилизуется, внутренние органы сжимаются: напрягается диафрагма, желудок, всё тело. Поэтому, чтобы произошло внутреннее освобождение от страха, важно дать пространство этим телесным процессам. После боли или напряжения в животе, например, может появиться приятное чувство тепла, расслабления.

Питер Левин рассматривает травму как незавершённое действие и исследует базовые биологические реакции на неё. С одной стороны, необходимо найти возможность завершить реакции борьбы, бегства или замирания. С другой — важно работать с энергией, которая была остановлена. Разрешить травму только на эмоциональном или только на когнитивном уровне недостаточно. Нельзя просто сказать себе: «Я больше не буду бояться». Тело может продолжать замирать и воспроизводить травматические реакции. Поэтому с травмой важно работать на когнитивном, эмоциональном и телесном уровнях.

Эти базовые реакции не являются чем-то случайным: они встроены в биологию человека. Существуют специальные техники, которые помогают поддержать и активировать их, дать им возможность осуществиться и завершить процесс разрядки. Метод, который разработал Питер Левин, называется соматическим переживанием. В центре этого метода находятся телесные ощущения. Работа с ними может быть полезна не только при травме, но и при самых разных проблемах, потому что тело — универсальная органическая и социальная данность, несущая возможность изменения.

В экзистенциальном подходе выделяются основные данности существования: смерть и конечность, свобода, ответственность и выбор, изоляция и одиночество, а также смысл и его обретение. Травма ставит человека перед переживанием смерти и конечности. Она может лишать смысла, хотя задача человека — находить смысл, осуществлять себя, реализовывать своё человеческое бытие.

Свобода, ответственность и выбор связаны с тем, что человек обладает сознанием и самосознанием, способен осознавать себя, делать выбор и нести за него ответственность. Травма часто лишает человека этого переживания выбора: хочешь или не хочешь, но симптом всё равно возникает; человек не хочет переживать страх, но страх приходит. Ещё одна данность — изолированность и одиночество при одновременной отнесённости к другим людям. Человеку приходится искать баланс между сохранением своей отдельности и контактом с другими.

Тело также является данностью человеческого существования. Наша жизнь невозможна без тела, и оно сообщает нам, что мир — это процесс, что человек постоянно изменяется. Тело меняется, человек страдает, болеет, стареет. В телесном опыте присутствует знание об изменчивости жизни.

Гендлин говорит, что в теле существуют механизмы, создающие симптомы травмы, и в нём же существуют механизмы, которые могут эти симптомы разрешать. Важно подключиться к внутренним исцеляющим процессам, помогающим разрешить травму. Он связывает это с саморегуляцией и гомеостазом, с организмической саморегуляцией. Она может быть нарушена, однако работу можно выстроить так, чтобы восстановить цикл возбуждения и его реализации.

Через телесные ощущения и соматическое переживание можно подойти к основным импульсам: бегству, борьбе и замиранию. Постепенное чувствование ощущений, наблюдение за ними и внимание к ним позволяют приблизиться к процессам разрядки. Идея такой работы заключается в том, чтобы чувствовать телесные ощущения, замечать, как они меняются во времени, и поддерживать процессы, исходящие из глубины телесного опыта: дрожь, слёзы, иногда смех, ощущение тепла.

При работе с травмой сначала активируется травматический симптом, то есть он переживается в настоящем моменте, здесь и сейчас. Если в симптоме есть страх, может прийти страх; если есть напряжение, оно проявляется в теле. Затем внимание направляется на актуальные телесные ощущения. Практика показывает, что травматический симптом часто проявляется именно как негативное телесное ощущение. Поэтому клиента спрашивают о том, что он чувствует в теле, и постепенно, непрерывно исследуют эти ощущения.

Но травму нельзя активировать сразу и резко. Прежде всего необходимо выстроить безопасность. Пока нет безопасности, в травматический материал не идут. Следующий шаг — создание ресурсов: ресурсных переживаний, ощущений и состояний. Это позитивное самоощущение, которое сопровождается положительными телесными чувствами. Травма создаёт негативные переживания: «Мне плохо», «Я тревожусь», «Я себя ненавижу», «Я себя не принимаю», «Меня не принимает мама или отец». Ресурсная работа создаёт другой опыт — позитивное самоощущение и опору в теле.

Только когда ресурсы созданы, травматический опыт начинают активировать постепенно, небольшими шагами. Терапевт поддерживает баланс между травматическим переживанием и ресурсным состоянием. Если будет только травма, может возникнуть чрезмерная реакция; если будут только ресурсы, до травматического переживания не удастся добраться. Важно удерживать этот баланс, чтобы постепенно снижалось возбуждение и уменьшалась симптоматика.

Травмированный человек особенно беззащитен перед экзистенциальными данностями. Травма имеет экзистенциальное значение, потому что она затрагивает само бытие человека, его существование, а не только мысли или эмоции. Она затрагивает центр человека, его сущность, потрясает его основы и раскрывает очень глубинный опыт. Парадоксально, но именно через травму человек может получить возможность измениться: он узнаёт себя на глубоком экзистенциальном уровне, хотя это крайне тяжёлый путь.

При травме теряется ощущение самости, ощущение: «Я здесь». Возникает переживание: «Я не существую», «Я как будто живу не своей жизнью», «Как будто что-то со мной случилось и я перестал существовать». Именно поэтому травма является глубинным экзистенциальным переживанием.

Но как можно понять и почувствовать это экзистенциальное бытие? Это не просто когнитивное знание и не когнитивное образование, а глубокое внутреннее переживание. В книге о Лумейнсе есть интересная статья, к которой мы ещё обратимся: он говорит о том, как определяется и переживается бытие. Это может быть переживанием момента встречи, когда терапевт способен почувствовать другого человека. Всё это происходит на глубоком уровне субъективного опыта и субъективных переживаний.

Бытие — это внутренняя реальность, в которой человек живёт наиболее подлинно, ощущает себя настоящим. На этом уровне субъективность проявляется как поток переживаний. Этот поток выражается через ощущения, восприятия, ожидания, опасения, надежды, боль и многое другое. Одновременно человек осознаёт себя как существующего: «Я есть», «Я являюсь», «Я существую», «Я идентифицирую себя». Бытие человека — это, собственно, эффективное осознавание, и оно создаёт возможность как для работы терапевта, так и для работы с травмой.

Лумейнс говорит о концепции поиска: это исследование субъективного опыта и открытие того, что в нём раскрывается. Поиск предполагает пребывание в настоящем моменте, внимательное и постепенное проживание происходящего. Тогда открываются ресурсы, интенции и возможность движения в будущее. Бытие человека обладает качеством интенциональности: оно направлено в будущее.

При травме это качество нарушается. Бытие словно переходит в небытие: человек оказывается фиксирован на прошлом, проживает прошлое так, будто оно происходит сейчас, но при этом не присутствует в настоящем моменте. Поэтому соматическое переживание можно понимать как процесс поиска на уровне ощущений, на глубинном телесном уровне. Развивая этот поиск, мы открываем свежее, живое бытие — другое настоящее, которое проживается прямо сейчас и обращено в будущее.

Смысл имеет биографическое и экзистенциальное измерение. Это не только религиозное образование: смысл строится на чувствах, ощущениях, интересе и прожитом опыте, он встроен в человеческую данность.

Ещё одна важная характеристика человеческого бытия, которая нарушается при травме, — соотнесённость с бытием другого человека. Травма изолирует, а человеку важно прикасаться к бытию другого. Первый момент исцеления травмы часто происходит именно благодаря этому прикосновению — в контакте терапевта и клиента.

Антон Сумерс говорил, что терапевту важно сохранять живое чувство другого человека и открывать его не как набор знаний, а непосредственно в момент общения. Важно удерживать ощущение внутреннего мира другого, сохранять удивление перед ним. Он описывал это как присутствие, включённость в ситуацию, проживание и вхождение в неё, способность быть в ней настолько полно, насколько возможно. Тогда и клиент получает возможность присутствовать, открывать своё бытие, свои проблемы и раны бытия. Постепенно это ведёт к исцелению.

В работе с травмой особенно важно качество отношений — не просто присутствие, а переживающее присутствие. Это способность быть рядом сердцем, с определённой сердечностью. Интеллектуальная позиция равнодушия и аннулирования здесь не работает. По моему опыту, между терапевтом и клиентом иногда возникает особый энергетический контакт. За этот контакт, за сопереживание и за то, что необходимо сделать в этот момент, важно брать ответственность.

Иногда сильные травматические чувства связаны с ранней детской травмой: например, с переживанием того, что мать не могла обнять, не могла дать тепла или свободы. В таком случае телесный контакт, если он действительно необходим и уместен, может иметь большое значение. Когда происходит движение от травмы к любви, возникает взаимность. Бытие в этом смысле — это любовь. Это трудно объяснить, но в жизни мы открываем эту реальность.

— Я правильно понимаю, что в практической стороне терапии экзистенциальный подход не просто дополняет соматическую терапию, а сопровождает весь процесс? Потому что трудно представить работу с травмой без соматического измерения: травма глубоко телесно укоренена. Для меня экзистенциальность как будто достраивает терапию до необходимого этажа. Или это устроено иначе?

— Нет, это целостный процесс. Соматическая работа уже является экзистенциальной работой. Здесь мы скорее добавляем акцент на целостности. У Питера Левина есть идея SIBAM — системы, позволяющей работать с целостным опытом через чувства, ощущения, образы, движения и смыслы. Экзистенциальный подход, на мой взгляд, в большей степени акцентирует именно смыслы и осмысление. Кроме того, он позволяет обсуждать содержание экзистенциальной данности, говорить о тревоге как о встрече с небытием.

И травматерапия, и консультирование, связанное со смертью, и соматические подходы уже несут в себе экзистенциальное измерение. Я скорее выделяю и показываю эти основания. Это даёт более широкую рамку: речь идёт не только о разрешении симптомов и переживаний, но и об осмыслении, интересе к себе, самосознании, изменении качества контакта. Экзистенциальное измерение расширяет понимание процесса исцеления.

Есть интересная мысль: человеческое бытие обладает определёнными характеристиками, и одна из них — осознавание. При травме эта способность может быть ограничена защитной реакцией. Когда человек замирает, он не может посмотреть на травму, не может связать происходящее и найти разрешение. Замирание — это защита.

Но у человека есть также самосознание, или рефлексивность. Это способность выходить за границы конкретной ситуации и жить в терминах возможного. Она связана со способностью к абстракции, универсальности, языку и символам. Это одна из характеристик человеческого существования. Она лежит в основе целого ряда возможностей человека по отношению к своему миру, составляет основу психологической свободы. Таким образом, человеческая свобода обретает онтологическую базу и может быть включена в любую психотерапию.

Для меня это очень важная идея. Она связана со способностью увидеть ситуацию со стороны, найти из неё выход и жить в плане возможного. Выготский говорил об овладении собственным поведением, о способности опосредовать его. Это специфически человеческое качество.

В травматерапии мы активно используем эту возможность для исцеления. Когда человек говорит: «Этого у меня не было», можно спросить: «А если бы это могло быть, как бы это происходило?» Человек проживает возможное, воображаемое — и это оказывается целительным действием. Меняется поведение, меняется состояние. В какой-то момент травматическое поведение уступает место свободе. Экзистенциальное знание помогает активизировать и развивать это специфически человеческое качество — свободу и возможность использовать её в терапии.

Обращение к экзистенциальным моментам даёт новое понимание того, как биология встроена в психологию и как мы сегодня можем это видеть.

— Для меня эта связь подходов выглядит очень гармоничной. В ней есть восстановление ценности того, что происходит с человеком. При этом для меня травма — гораздо более широкое понятие, чем посттравматическое стрессовое расстройство. Я прежде не так внимательно смотрел на эти три фокуса, но они мне близки. Люди давно исследовали сходные вещи, хотя и занимались ими с других сторон. Поэтому мне действительно интересно познакомиться с этой перспективой.

— Спасибо. Я, конечно, не разбирала подробно различия между кризисом, травмой и стрессом, но дальше будет большая теоретическая часть, посвящённая этим вопросам.

— Для меня с точки зрения терапии травмы это действительно раскрывает понимание процесса исцеления. Как будто этого этажа иногда не хватает. Конечно, нередко люди исцеляются и без явного обращения к нему, и ничего страшного не происходит. Во многих случаях фундаментом остаётся телесная работа. Но теперь я вижу, что экзистенциальное измерение в некоторых случаях может быть абсолютно необходимым: можно работать с телом, но что-то всё равно не получается. Важно замечать, что это измерение существует, и понимать, когда оно необходимо терапевтическому процессу.

— Да, в работе с экзистенциальным иногда клиент вдруг говорит: «Я чувствую, что я есть». Это очень глубокое переживание. Но до него может быть долгий путь. Иногда прежде всего важно выдержать с клиентом переживание: «Меня нет». Если клиент находится на этой стадии, нельзя сразу просто сказать ему: «Ты есть». Терапевту важно быть чувствительным к этому и откликаться.

Если клиент говорит: «Я есть», интересно почувствовать, насколько это переживание настоящее, где именно оно ощущается. Тогда может произойти встреча, энергетический отклик. Если этого не чувствовать, работать очень сложно. Это вопрос ресурсов, фигуры, фона и баланса. Такой принцип вполне можно применять и в экзистенциальном измерении: всё связано со всем, здесь важна интеграция.

Во многом речь шла о вещах, которые я отношу к области феноменологии, к некоторой данности. Есть дрожь, есть исключительные обстоятельства, есть человек. Мы называем нечто, и возникает вопрос: что с этим делать с позиции научного подхода? Всё это нужно как-то описывать. Для нас описания может быть достаточно, но науке этого недостаточно.

Если написать статью, зафиксировать сказанное, запись уже даёт некоторую минимальную квалификацию, с которой можно дальше работать. При этом я не за то, чтобы всё обязательно описывать на научном уровне. Важно понять, что именно мы описываем.

Например, мы говорим о травме. Ленас начала разговор с вопроса: есть ли травма как таковая? Если она есть, то какие существуют её определения? Ульяна перед уходом дала ещё одно определение, которое здесь не звучало. Если поискать, можно найти ещё много определений.

Но определение — это уже не просто называние феномена и не простое описание. В определении заложена теория, определённая схема. Тогда возникает вопрос: что такое наука? По крайней мере, в том понимании, с которым я в целом согласен, это исследования, позволяющие выяснить схему того, как нечто действует, работает, от чего зависит. Когда такая схема выстраивается, мы получаем теорию.

Здесь говорилось о теории: есть определённые стадии, определённые методы действий, которые приводят к определённым результатам. Но тогда возникает вопрос, как всё это квалифицируется в научном, а не только в контексте терапевтической практики. Потому что сказанное здесь в основном относилось именно к терапевтической практике.

Можно создавать понятия, которые будут связывать практическое и научное, вводить для них метод и язык. Тогда возникает вопрос: каким образом терапевтические теории и разговоры могут превращаться в научные феномены?

Я здесь не оторван от науки: у меня есть научное исследование терапии травмы в аспекте концепции личностной саморегуляции. Рассматривается травма, саморегуляция, то, как на разных уровнях изменяется личностная саморегуляция и как она восстанавливается в процессе терапии травмы. То есть используется теория психологии.

Можно взять схему из академической психологии, которая называется личностной саморегуляцией, и связать её с терапевтической схемой. Но непонятно, почему терапевтическая схема сама по себе не может быть академической схемой. В ней ведь есть и феномен, и понимание, и описание.

Академическая наука занимается механизмами, пытается их выявить. Но механизм предполагает повторяемость — это ситуация естественной науки. В гуманитарной науке ситуация другая: там производится нечто для клиента. Поэтому возникает вопрос: зачем вообще называть терапию научной деятельностью? Терапия — это искусство. У человечества есть разные виды искусства, и оттого, что они не являются науками, никто не считает, что они не имеют права существовать.

Если терапия начнёт создаваться ради того, чтобы быть наукой, что из этого получится? Зачем нам этого хотеть? Малевич и его «Чёрный квадрат» — это позиция, в которой искусство закончилось.

Исследовать, конечно, можно. Когда мы специально и теоретически исследуем, какой вклад дали наука или терапия, было бы идеально иметь определённые понятия. Румунайм услышал замечательные доклады и задаёт вопрос: как их видеть — это наука или не наука? С одной стороны, это метафорично, но, с другой стороны, это можно определить как научное понятие.

Румунайм — социальный психолог. Его заинтересовали доклады об экзистенциальной основе психотерапии. Следующая его статья называется «Вклад в экзистенциальную психотерапию», и в ней он показывает, в чём именно этот вклад состоит, рассматривая разные взгляды. Это научный философский подход.

Я считаю, что то, чем мы занимаемся, — это научность особого рода. Есть естественные науки, такие как физика. Есть гуманитарные науки, к которым относятся философия, театр и прочее. А есть науки, связанные с социологией и психологией; я называю их универсальными. В них предмет конструируется в рамках теории, и теория становится предметом.

Ты приносишь определение травмы и затем обнаруживаешь её как предмет, как феномен, который можешь видеть. Пока нет определения, нет и этого феномена в таком виде. Но сам феномен может быть дан раньше: когда слышишь определение, оно просто структурирует переживание более чётко. Здесь происходит постоянное движение от феномена к теории и от теории к феномену. Теория становится собственным предметом.

Это отличается и от естественных наук, где есть внешний предмет в виде физического мира, и от гуманитарных наук, где предметом выступают человеческие позиции. Такой тип наук начал складываться в конце XIX века, а к середине XX века возник целый их куст: сюда относятся кибернетика, информатика, теория систем.

Философия при этом — отдельная область, гуманитарная наука. Но то, что было описано, относится к третьему типу научности, а не к психотерапии как таковой. В психотерапии возможны научные исследования, но терапевтический эксперимент носит более гуманитарный характер.

Я согласен с Наташей Кедровой: когда в сессии мы проводим терапевтический эксперимент и даже проговариваем это с клиентом — «сейчас мы делаем такой эксперимент», — это действительно эксперимент. Но это не обязательно научный эксперимент. Это похоже на работу художника, который ищет нужный тон, чтобы изобразить что-то на картине: смешивает краски, подбирает оттенок. Такой же эксперимент происходит в сессии. Повторяемость относится к ситуации естественной науки, а гуманитарная ситуация устроена иначе: в ней создаётся нечто для конкретного клиента.