Лекция 4

Доброе утро. Я так понимаю, многие без камеры, так что ориентироваться придется на тех, кого вижу. Вы будете важны для обратной связи: когда начнете засыпать или, наоборот, перевозбуждаться, я пойму, что надо что-то с этим делать.

Я хотела сегодня немного поговорить про устройство гештальттерапии. Хотя она существует уже много лет, написано много прекрасных книг по ее теории, сделано докладов, прочитано лекций, проведено обсуждений, говорить об этом все еще интересно. Может быть, потому, что гештальттерапия остается очень живым направлением.

Я думаю, что психотерапия вообще занимает в обществе такое маргинальное место — место на границе нормы и патологии. Она занимается вопросами, для которых в обществе, в культуре нет хорошей формы. Когда есть переживания, желания, выборы, события, для которых в сообществе, в социуме нет подходящих слов, чтобы это описать, нет предписаний, как надо действовать, или эти предписания становятся недостаточными и неподходящими. Свободы что-то переживать достаточно, а формы не хватает.

Тогда психотерапия занимается поиском или созданием формы, которая позволит человеку не спятить, не сойти с ума, не уйти за пределы человеческого пространства — и в то же время получить возможность пережить то, что с ним происходит. В этом смысле революционная вещь психоанализа заключалась в том, что появилось слово «бессознательное»: была описана и стала доступна такая сфера психической жизни, как бессознательное. Это открыло возможность для большого количества переживаний и новых отношений.

В этом плане психотерапия немного похожа на поэзию. Человек переживает, мучается, не знает, что с ним происходит: то ли на дерево залезть, то ли со скалы сброситься. А поэзия находит слова и форму, в которых это переживание можно прожить культурным, понятным для других людей способом, дать ему возможность занять подобающее место.

Для гештальттерапии таким революционным и очень важным вкладом, мне кажется, стали понятия контакта и поля. Контакт — не просто явление, а способ описать процесс, в котором мы все находимся. Гештальттерапия позволяет хорошо описать и обнаружить себя в ситуации бесконечных изменений.

Пока жизнь была стабильной, особой потребности в таком подходе не было. Вполне достаточно было взгляда на себя как на целостную структуру: «Я король» — и этим все сказано. Или: «Я разбойник» — тоже все сказано. Когда изменений стало слишком много, когда недостаточно было один раз совершить поступок — убить короля и занять его место, — а изменения стали постоянным событием, возникла потребность в другом описании. Высокий уровень неопределенности, отсутствие внешних опор и готовых описаний стали частью жизни.

Если раньше человек, который постоянно говорит: «Сегодня я король, завтра разбойник, потом дерево, потом мыслитель», вполне мог загреметь в палату номер шесть, то сейчас это естественная часть жизни. Для нормальной жизни такой человек раньше был непереносим, находился за гранью. А гештальттерапия предложила прекрасный конструкт, модель, которая называется циклом опыта, — способ описывать и переживать процесс постоянных изменений.

Это, наверное, такое аллаверды к лекции Кирилла: я вообще собиралась говорить немного о другом, но лекция была интересная и вызвала у меня некоторый резонанс. А хотела я говорить о том, как этот процесс переживается и проходит для разных его участников. Первым участником оказывается клиент.

Понятно, что психотерапия — это искусственные отношения, возникающие потому, что люди договорились: в течение некоторого времени они будут заниматься процессом одного из них. В жизни мы часто встречаем такие элементы и в детско-родительских, и в дружеских отношениях, когда жизнь и переживания одного человека становятся заботой двоих. Особенно ярко это представлено в детско-родительских отношениях. Но в психотерапии эти отношения не пожизненные, а ограниченные, искусственно созданные. Мы договариваемся, что один человек что-то переживает, а второй помогает ему сделать это наилучшим образом.

Есть направление в гештальттерапии, где этим все и ограничивается. Возможно, кто-то из вас читал переведенную несколько лет назад книгу «Гештальттерапия в традиции Дика Прайса». Там отношения между клиентом и терапевтом сводятся к тому, что один практикует осознавание, а второй ему помогает. Это может быть любой человек и происходить в любой момент. Там даже не рекомендуется использовать слово «терапия», а говорится о «гештальтпрактике»: один человек занимается практикой осознавания, второй ему помогает, а потом они могут поменяться местами.

Но в чем задача клиента? Потому что основная работа, основная тяжесть, конечно, приходится именно на него. У человека должно быть достаточно интереса и смелости, чтобы встретиться с тем, как он сам мешает себе жить. Не каждый человек может быть клиентом гештальттерапии. Те, кто практикует, наверное, знают, что иногда нужно довольно много времени, чтобы подготовить человека к тому, чтобы он смог стать клиентом гештальттерапии и применять ее к себе.

Это достаточно самостоятельная, ответственная и не всегда приятная работа: обнаружить не просто, как другой человек мешает мне жить, а озадачиться тем, как я сам мешаю себе жить. В принципе, гештальттерапия начинается именно с этого момента: «Я готов посмотреть». Все остальное — подготовка к тому, что это не страшно, что от этого ты не разрушишься, не станешь негодяем, что это не так уж стыдно обнаружить. Это подготовка к возможности озадачиться таким вопросом.

Работа, которую делает клиент в терапии, — это обнаружение и признание своего страдания. Может быть, на уровне дискомфорта: мне что-то неудобно. Может быть, на уровне проблемы: у меня что-то не получается. А может быть, на уровне боли, мучения: мне так плохо, я не могу с этим жить. Клиент готов обнаружить и признать у себя наличие этого страдания.

Второе — готовность с помощью присутствия другого человека исследовать внутренний механизм того, как я поддерживаю, сохраняю и усиливаю это страдание. Как вы, наверное, уже ощущаете, это очень противная работа. Оба эти момента ужасно неприятны. Вся наша природа говорит нам, что не надо идти туда, где больно, надо идти туда, где хорошо. Это первое, чему мы обучаемся в жизни: выбирать между хорошим и плохим хорошее. Не есть гадость, а есть вкусное; не устраиваться на гвоздях, а устраиваться на чем-то удобном; не обжигать руки, а настраивать воду так, чтобы было приятно. А тут приходится делать совершенно наоборот.

Поэтому человеку очень сложно делать это в одиночку. Есть стойкие люди, которые берут книгу по практике гештальттерапии, проводят все это на себе и много хорошего для себя обнаруживают. Но там, где есть настоящая сильная боль, таким способом не проберешься. Наша психика, система саморегуляции и самосохранения в нужный момент выстроит барьеры, которые позволят обойти сильно болезненное, травматическое место.

Поэтому психотерапия — не работа одного человека по самопознанию и укреплению, а работа двоих. Клиент готов соприкоснуться со своей болью, а терапевт помогает сделать это переносимым. Каким образом — с каждым человеком по-разному. С кем-то я сочувствую, предоставляю себя, чтобы можно было об этом позаботиться. Я не брошу тебя: если тебе станет слишком плохо и ты перестанешь соображать, я буду соображать за тебя. Это один из вариантов помощи в перенесении переживания.

Другой вариант — помочь дозировать переживание. Когда человек впервые так сильно в него погружается, у него обычно нет хороших способов регулировать степень этого погружения. Можно постепенно прикасаться к переживанию, выбирать такую силу страдания, при которой оно будет переносимо. Это тоже работа терапии: отрегулировать переносимость переживания для клиента так, чтобы сохранялась и поддерживалась его целостность и сохранность.

Есть и вторая важная работа терапевта. В первой части понятно, что терапевт работает своими душевными, эмоциональными резонансами, не может быть равнодушным и отстраненным, бывает очень сильно затронут содержанием процесса клиента. Но есть еще задача следить, чтобы клиент не ушел с нужной дорожки. Когда обнаруживаются привычные способы обходить болезненную тему или неприятное переживание, терапевт может это заметить и обратить на это внимание.

Не заставить клиента вернуться на нужную дорогу, а обратить его внимание на неосознанные механизмы избегания неприятного. Это то, что называется обнаружением прерывания контакта. Когда клиент уходит от сложного для себя переживания, речь идет не о его перевоспитании и не о требовании: «Вернись». Речь о том, чтобы обнаружить этот способ и дать возможность сделать выбор более осознанным, включить его в систему регуляции переносимости и возможности обработать материал.

Это требует от терапевта не только чувствительности, но и большой внимательности к тому, какие процессы и каким способом проживает клиент. От этого терапевт тоже устает, не говоря уже о том, что ему нужно следить за временем, быть понятным.

Сотрудничество заканчивается в тот момент, когда заканчивается время терапии. Клиент получает какой-то опыт, осознавание; что-то, прежде недоступное, становится частью его картины мира. То, что невозможно было пережить и ассимилировать, все больше приобретает форму, название, образ. Когда возникает слово или образ, у клиента появляется возможность разместить это в своей картине себя или мира. Если терапия длительная, в следующий раз сотрудничество продолжается.

Но терапевт остается с некоторым материалом, и его работа продолжается. Кажется, что терапевт поработал, сессия закончилась, все разошлись, можно пойти пить чай. На самом деле ему тоже нужно обработать материал, возникший во время встречи с клиентом, и как бы вернуть себя в нулевое состояние.

Терапевт тоже человек: у него есть свои способы избегания неприятностей, обращения со слишком тревожными и волнующими вещами. Поэтому после сессии его задача — провести некоторую гигиеническую обработку. Иногда это можно сделать самому: при помощи книги, методики, посмотрев на себя в зеркало, десять раз подпрыгнув или помыв руки. Но если он по-настоящему гештальттерапевт, то знает: все равно об этом надо с кем-нибудь поговорить. Если это настоящая защита, она работает так, что самому ее для себя не заметить.

Поэтому для терапевта существует коллегиальная поддержка, которая называется супервизией. Слово «супервизия», хотя и означает надсмотр или руководство сверху, в гештальттерапии стало обозначать скорее более равные коллегиальные отношения. Основным фокусом в них является процесс терапевта. Так же как в терапии основным фокусом является процесс клиента, а терапевт его поддерживает, в супервизии основным фокусом становится процесс терапевта, а супервизор его поддерживает.

Задача супервизии — восстановить целостность и устойчивость терапевта. Терапевт должен быть упругим: его что-то задело, но, не теряя своей целостности, он должен восстановить свою форму. Особенно это касается эмоциональной затронутости, того, что осталось собственным резонансом, не разместилось в сессии, для чего не нашлось хорошей формы, чтобы это прожить и вернуть в сессию.

Это важная часть, потому что именно здесь есть подсказка, ход в ту сторону, где находится секретное, таинственное, неоформленное переживание. Где некоторая биомасса еще не обрела форму зеленого человечка или хаос еще не стал каким-нибудь созданием. Когда переживание не обрело словесного выражения, в сессии между клиентом и терапевтом могло возникнуть нечто, чему терапевт внутри себя не смог найти названия, жеста, способа предъявления. И понятно, что для клиента тоже не было хорошей формы.

Это очень важная дверь, как в «Алисе в Стране чудес», — то место, где, возможно, находится основная работа, основная задача и основная тревога клиента. Поэтому обратить внимание на смутные или мучительные чувства, оставшиеся у терапевта, — важная задача супервизии. Это то, что терапевт делает за пределами сессии, готовясь к следующей встрече. Возможно, это потом даже не станет темой работы, но сам доступ к этому, появившееся слово или форма могут стать хорошей опорой, чтобы поддерживать процесс дальше.

Вторая важная линия работы терапевта и супервизии касается чувствительности к процессу. Когда человек находится внутри процесса, когда что-то начало происходить, есть какая-то цель или она еще не ясна, когда он ощущает дефицит или препятствие и ему нужно найти способ обходиться с этой фрустрирующей ситуацией, он больше сосредоточен на данном моменте. Задача терапевта — видеть весь процесс: с чего это могло начаться и чем может закончиться.

Любое переживание включено в процесс взаимодействия с окружающим миром, в процесс осознавания, роста; все это — постоянное изменение. Человек чувствует злость, и она становится для него важной фигурой. А терапевту может быть видно, что эта злость — разогрев, мобилизация для того, чтобы с кем-то сблизиться и что-то сделать. То есть злость — не последняя точка, а лишь часть некоторого процесса. Человек чувствует, что ему надо к кому-то пойти, сблизиться, а терапевт знает или предполагает, что это сближение — часть близкого контакта, удовлетворения какой-то потребности или роста.

Мне кажется, это хорошо чувствуют родители подростков, когда подростки очень упорно чего-то требуют. Если застрять с ними в обсуждении того, какого цвета покрасить волосы или во сколько прийти домой, можно легко увязнуть в конфликте и всех замучить. А если видеть, что это часть попытки произвести впечатление, утвердить свою значимость, свой авторитет, тогда и диалог складывается, и появляется поддержка.

Сила переживания, которая в этот момент есть, конечно, затягивает. Вроде бы наша идеология — исследовать все здесь и сейчас. Да, мы исследуем все здесь и сейчас, потому что только так можно что-то осознавать. Но при этом мы учитываем, что это здесь-и-сейчас включено в большой непосредственный процесс. Это требует усилий: с одной стороны, видеть очевидное — то, что происходит сейчас, а с другой — предполагать, достраивать, сохранять чувствительность к тому, что было до и будет после.

Для этого тоже очень важна супервизия: чтобы поддерживать такое объемное зрение, когда одновременно видны и фигура, и фон. Супервизору тоже приходится сталкиваться с разными вещами. В этом суть работы, но по дороге возникает множество препятствий — и у клиента, и у терапевта, — которые мешают нормально работать. Это может быть самолюбие, неуверенность, желание получить подтверждение, признание, оценку. Формально это не относится к предмету супервизии, но в контексте работы это чрезвычайно важно.

Супервизору приходится поддерживать способность терапевта заниматься своим делом: его уверенность, интерес, право рисковать, свободно что-то делать, право ошибаться. Это не основная задача супервизора, но без этого невозможно потом спокойно заниматься предметом работы. Как и с клиентом: суть работы — осознавание того, как я мешаю себе жить, но по дороге нужно сделать много поддерживающих шагов, чтобы этим можно было заняться.

Я сейчас, возможно, немного утрирую, но супервизор, работающий с терапевтом, тоже оказывается затронут важными проблемами отношений, в том числе в коллегиальном пространстве.

И каждый такой контакт построен так, что один человек говорит: «Мне вот это важно», а другой соглашается и отвечает: «Да, тебе это важно, я буду тебя в этом поддерживать». Мне кажется, это базовая, общая вещь, очень важная для развития сообщества и для того, как оно развивается. Это довольно уникальный опыт: в ответ на послание «мне это важно» в конкурентном профессиональном сообществе скорее можно услышать: «А мне важно другое», «У меня это получается лучше» или «Давай я это у тебя заберу».

Конечно, в нашем сообществе это тоже сохраняется: мы все живые люди, живем в социальном мире, и вопрос дележки ресурсов остается. Но все-таки реакция «мне это важно» — «я тебя в этом поддержу», готовность это признать и этим заниматься — очень важная составляющая. Я не думаю, что это уникально в истории человечества: наверняка бывали хорошие сообщества и эксперименты, где это было ведущей темой. Но мне кажется, что в нашем профессиональном сообществе это тоже хорошо встраивается. Мне хотелось обратить на это ваше внимание, потому что иногда кажется, что все сложно и непросто.

Я бы на этом остановилась. Если у вас есть размышления и вопросы, я бы с удовольствием вас послушала.

Какие шаги делает терапевт, чтобы клиент мог спокойно заниматься своими переживаниями? Эти шаги связаны с переносимостью страха, стыда, амбивалентных переживаний. Терапевт, например, легализует разные переживания — некрасивые или неоформленные — как вполне достойные уважения и внимания. Через свое отношение и самопредъявление он проясняет какие-то проекции, говорит: «Я не буду тебя наказывать, гнобить», гарантирует безопасность и конфиденциальность за счет профессиональных рамок.

Терапевт помогает на телесном и эмоциональном уровне удерживаться в противоречивых, амбивалентных переживаниях: тебя не разорвет на кусочки, если ты одновременно любишь и ненавидишь. Мы можем смотреть, как в этом существовать. То есть терапевт поддерживает эмоциональную, социальную и телесную целостность клиента, чтобы можно было находиться в зоне неопределенности, потом исследовать ее и свободно двигаться. Илья, я ответила на ваш вопрос?

Спасибо большое. У меня был интерес в том, чтобы пощупать всю эту штуку: все, что непосредственно не связано с процессом, где клиент осознает, а терапевт его ведет. Мне ценен этот ответ, спасибо. Интересны даже маленькие мелочи из вашего опыта.

Спасибо. Больше вопросов нет? Можно еще вопрос, Наталья? Какими техниками вы пользуетесь, чтобы возвращать себя в устойчивое состояние?

У меня скорее бытовые способы. Точка отсчета, наверное, в основном связана с семьей, детьми, домом, поэтому я обнаруживаю себя через какие-то хозяйственные действия. Пошел печку потопить — и сразу понятно, где что происходит. Еще мне очень нравится цигун: хорошая техника, если есть достаточно времени. Нравятся стихи, поэзия — это тоже форма медитации. Когда читаешь или пишешь стихи, через это что-то резонирует. Ну и все, что я перечислила: терапия, супервизия, коллегиальные вещи. Но если нужно быстро помочь себе — вот эти способы.

Спасибо большое. Спасибо. Ну что, мы можем остановиться.