Диалог в гештальт-терапии

Сегодня лекцию будем читать вместе с Костей. Я Галя Калинецкая, это Анастасия Логина. Я не очень люблю читать лекции, обычно волнуюсь, поэтому очень благодарна людям, которые смотрят на меня с поддержкой. Это немного стабилизирует, дает опору, помогает меньше тревожиться и донести все, что мы запланировали.

Сегодня второй день второй трехдневки, и это подходящее время, чтобы более предметно, внимательно и обстоятельно поговорить о терапевтических отношениях и о том, что мы понимаем под ними в гештальттерапии. Понятно, что у разных терапевтических модальностей есть что-то общее, но каждая вносит свое своеобразие в понимание терапевтических отношений. В гештальттерапии терапевтические отношения — это отношения диалога.

Вчера обсуждение этой лекции вызвало у тренерской команды много интереса, возбуждения и оживленную дискуссию. Эта тема волнует не только тех, кто начинает практиковать или пробует практиковать гештальттерапию, но и людей, у которых уже за плечами существенный пласт терапевтического опыта.

Обычно клиент приходит в терапию с вертикалью отношений по отношению к терапевту. Эта иерархическая система — достаточно ранний способ удовлетворения потребностей, в котором сама потребность и объект, ее удовлетворяющий, слиты. Так часто обозначается начало терапевтического процесса.

Задача развития диалога и отношений в терапевтическом контексте состоит в том, чтобы клиент смог выстроить новые способы удовлетворения своих потребностей через отношения с терапевтом. Здесь много дискуссий вызывает выражение «равные возможности», но речь все-таки о поддержании диалога, а не о системе, где есть фигура, которая лучше знает, лучше понимает, выглядит как гуру, врач или коуч и способна ответить на все вопросы. Это попытка выстроить отношения с реальностью.

Откуда порождается эта вертикаль? Любой клиент — и на интенсиве, и в обычной терапевтической работе — приходит в терапию, как мы говорим в гештальт-модели, с незавершенным гештальтом. Незавершенная ситуация включает отношения с какими-то значимыми иерархическими фигурами. Терапия во многом строится вокруг того, чтобы клиент смог продвинуться от образа терапевта, перегруженного разными значениями, к реальному человеку.

Когда меня учили, мой тренер говорил: терапия начинается тогда, когда клиент посмотрел на тебя и сказал: «О господи, у тебя глаза карие». Он какое-то время ходил к тебе, и вдруг что-то произошло, изменилось в ваших отношениях: он смог заметить тебя не через свои представления о тебе, а как человека — с карими глазами, новой стрижкой или какими-то другими изменениями.

Психика человека — достаточно закрытая система. Когда мы чего-то не хотим или нам что-то не нравится, мы реагируем с опаской, не хотим это в себя впускать, переживаем как нечто чуждое. Поэтому довольно бесполезна ситуация, когда клиент требует от терапевта новых знаний, а терапевт, пытаясь удовлетворить этот голод, придумывает все новые способы поместить эти знания в клиента. Такая схема плохо работает.

Единственное, что может дать терапевт клиенту, — создать питательную среду и возможности, в которых терапия будет происходить. Эта среда должна быть не только питательной, но и безопасной, и интересной. Если эти условия соблюдены, терапия, вероятно, будет происходить.

Питательность среды обеспечивается тем, что терапевт дает клиенту обратную связь на привычный способ жизни. В психиатрии есть хорошее слово для ситуации, когда что-то так встроено в нас, что мы утрачиваем критичность к своим способам. Когда что-то привычно, это похоже на то, что мы называем в гештальттерапии слиянием: границы восприятия замыливаются. Терапевт нужен, чтобы дать клиенту возможность увидеть его обыденные, привычные, понятные ситуации с другого ракурса, с точки зрения, которая пока ему недоступна.

Интерес обеспечивается тем, что в результате терапии у клиента появляется возможность пробовать новые способы взаимодействия: не так, а иначе; не так обращаться с агрессией, а по-другому. То, о чем мы говорили позавчера, когда Женя съедет: искать новые формы проявления себя. Часто речь не о поиске нового содержания, а о поиске новых форм. Этим поддерживается интерес.

Безопасность терапевтического процесса поддерживается границами терапии.

Я, честно говоря, наполнен злостью к идее безусловной любви, потому что мне кажется, что это несуществующие отношения. Говорят, у мамы с детьми бывает безусловная любовь, но уже есть условие: это мама и это ее дети. От своего ребенка я могу что-то услышать и погладить его по голове, а от другого, возможно, услышу то же самое и дам подзатыльник. Условия в отношениях все равно есть.

Особенно смешно это выглядит, когда взрослые люди хотят безусловной любви. Не потому, что с ними что-то не так, а потому, что это невозможно получить: это утопия. Часто за этим стоит желание ничего не делать, а чтобы вокруг бегали, говорили, какой ты прекрасный, целовали тебя в попку. Ты бросаешься какашками, а их берут, нюхают и говорят: «Как хорошо ты покакал, молодец». Вот такая фантазия безусловности: я могу быть любым, а меня будут любить таким, какой я есть.

По моему жизненному и терапевтическому опыту, безусловная любовь расхолаживает людей. Человек расползается, утрачивает ощущение собственного «я»: если меня можно принимать любым, то где мои границы? Я могу встать, уйти с лекции, сказать, что не хочу ее читать, а потом вернуться — и услышать: «Господи, как хорошо, что ты пришел, молодец, здорово». Галя Ильинична скажет: «Ничего страшного, я одна отдувалась, но все равно к тебе хорошо отношусь».

Мне кажется важным признавать, что в отношениях есть условия: вступая в них, мы что-то делаем друг для друга и учитываем другого человека. Так появляется любовь как усилие, а не как нечто, что другой обязан нам дать. Это то, что мы создаем сами. И тогда ощущение любви и контакта становится более крепким.

Собственно, гештальттерапия занимается осознаванием. Мы стремимся к большей осознанности — другой цели у нас нет. Изменения происходят за счет того, что мы начинаем рассматривать какие-то феномены, больше на них фокусироваться, лучше замечать себя, осознавать собственную впечатленность от того, как мы существуем, как устроена наша жизнь. Это замечание, это понимание того, как я дошел до жизни такой, и делает изменения возможными.

Есть важный феномен, который, как мне кажется, составляет полярность идеи иерархичности. Если мы не стремимся поддерживать вертикальную модель отношений, то что может ее уравновесить? Мне кажется, в терапии это уравновешивается тем, что мы называем сеттингом.

Сеттинг сталкивает и терапевта, и клиента с ситуациями бессилия. Бывает момент, когда мы говорим с клиентом и вдруг понимаем, что его реальность такова, что изменить уже ничего невозможно. Мы можем только оставаться в этой реальности и заниматься ее исследованием. Этот момент часто называют терапевтическим тупиком. Мы сталкиваемся с бессилием перед сложными травматическими событиями, тяжелым детством, потерями, которые человек, будь у него возможность выбора, не стал бы выбирать.

В этот момент терапевт, по сути, ничего не может предложить клиенту. Можно только сказать: «Да, слушай, у тебя вот так». Это тупик, и вместе с клиентом мы наполняемся грустью и печалью. Чем еще можно реагировать на столкновение с бессилием?

При этом условия терапии достаточно замкнуты. Даже будучи переполненными глубоким сопереживанием к клиенту, мы не выносим эти отношения во внешнюю жизнь, не говорим с ним вне терапии о его переживаниях и не начинаем развивать наши отношения как жизненные. Так вместе с клиентом мы переживаем, с одной стороны, влечение и впечатленность эмоциями друг к другу, а с другой — невозможность продолжить это в реальной жизни.

В этом месте формируется специфическое напряжение терапевтического процесса. Клиент испытывает много разочарования: наконец в его жизни есть человек, который так его понимает, тонко и эмоционально откликается, но его нельзя забрать в свою жизнь, нельзя сделать карманным. Конечно, хотелось бы иметь карманного терапевта, чтобы в сложные моменты жизни можно было к нему обратиться.

Это напряжение развивает важную психическую функцию, которую сложно развить каким-то другим способом: возможность поддерживать определенный уровень волевого усилия. Находясь в напряжении и не реализуя его быстро в действия, человек развивает волю. В результате этого опыта и границ сеттинга у клиента, да и у терапевта тоже, появляется возможность формировать более глубокие волевые компоненты, чтобы затем использовать их в жизни.

У сеттинга есть и другая функция, помимо тренировки воли и толерантности к эмоциональному напряжению: защитная, охранная. Сеттинг защищает клиента, чтобы терапевт мог быть затем интроецирован, чтобы клиент смог включить опыт терапии в свою внутреннюю жизнь.

Если это символические отношения, то со временем человек может в сложной ситуации услышать внутри себя голос терапевта, как будто он что-то говорит. У меня самой есть опыт длительной терапии, и, хотя он постепенно стирается, я помню такие моменты. Я не разговариваю с терапевтом в реальности, но каким-то образом смогла усвоить его фигуру. Это, в общем, хороший показатель того, что терапия работает.

Сеттинг действует в обе стороны: и в сторону клиента, и в сторону терапевта. Терапевта он защищает от агрессивности клиента. Гештальттерапия — одна из немногих терапий, которая много работает с проявлениями агрессивности, исследует ее феномены. Чтобы отношения сохраняли замкнутый характер, чтобы терапевт не был разрушен и мог оставаться полезным не только одному клиенту, но и другим, ему тоже нужна эта рамка.

Тогда, когда клиент злится, терапевт может сидеть и думать: «Отлично, осталось пятьдесят минут, скоро он закончит. Это не все ко мне. Я, конечно, отдуваюсь и за себя тоже, но еще и за маму, папу, сестру и так далее». Это определенная защита для терапевта. Терапевтическая работа требует экологичности: чтобы работать, терапевту важно заботиться о себе. Если он будет обращаться с собой негуманно, его не хватит на большое количество клиентов.

В терапевтической жизни мы не можем осознавать все свои желания, побуждения, потребности и интенции. Благодаря рамке сеттинга мы хотя бы минимизируем вред, который терапевт может причинить клиенту, а клиент — терапевту. Эта рамка защищает нас от избыточной агрессивности друг к другу.

Когда мы говорим о сеттинге, мы имеем в виду место встреч, желательно постоянное; защиту этого места от вмешательства посторонних людей; оплату; количество и регулярность встреч — раз в неделю, два раза в неделю и так далее. Это внешние границы. О внутренних границах мы тоже скажем, но пока речь об этом.

Внешние границы важны еще и потому, что мы, как гештальттерапевты, занимаемся изучением восприятия и внимания человека. Когда мы встречаемся в одном месте, в одно время и в определенном формате отношений, мы можем настроить восприятие так, чтобы чище замечать феномены. Если же мы дополнительно встречаемся с клиентом в кафе, пьем кофе, едим шашлык, появляется еще один контекст отношений. Нашему вниманию уже трудно удерживаться: здесь я вижу человека одним образом, там — другим, у меня возникают к нему разные чувства и отношения.

А если я еще, например, взял у клиента деньги в долг на строительство дома или дачи, то вступил с ним и в другие отношения. Со строительством дачи, кстати, это реальный опыт. Мне становится сложнее на чем-то фокусировать внимание, потому что в голове уже присутствует отдельная идея, связанная с этим долгом. Чем больше такой сложности, тем важнее однозначность контекста отношений: тогда нам легче работать.

В терапии есть баланс между бессилием и агрессивностью, и, мне кажется, он действует в обе стороны. Клиент становится клиентом в полном смысле, когда признаёт, что сам не справляется. Он оказывается в точке бессилия: «У меня не получается, я вынужден прийти к тебе за помощью». В этом есть запрос на поддержку, но одновременно много ярости, направленной на терапевта. Ведь это момент, когда я не справился, а такое признание порождает внутреннее возмущение.

Получается сложное переживание: я хочу от этого человека поддержки, хочу на него опереться — и в то же время мне хочется его ударить, прости господи. Потому что именно сейчас он свидетель моей растерянности, уязвимости и глубокой несостоятельности.

Но те же феномены есть и в позиции терапевта. С одной стороны, терапевт переживает признание, когда видит, что клиент наконец готов обращаться к нему за поддержкой. С другой — может испытывать много ярости к клиенту, потому что видит перед собой взрослого человека, который прямо сейчас расписывается в своем бессилии. Это сложный клинч, который приходится перерабатывать обеим сторонам.

В обычной жизни именно в такие моменты люди нередко бросают терапию. В интенсиве это часто проявляется как яростные вспышки или глубокое отреагирование с обеих сторон. Мне кажется, настоящей терапии без этой сложности просто не бывает.

Терапевт — это человек, который в своей работе старается делать очень непривычную вещь: быть с клиентом в диалоговых отношениях и при этом выполнять определенные функции, которых нет у клиента. Например, клиент не обязан все время быть в осознанности. Это вообще не его задача; он может двигаться к этому с помощью терапии. Поэтому бесполезно винить клиента: «Ты не осознаешь, что сейчас мне сказал». Он не должен ничего осознавать по повелению терапевта.

У терапевта, напротив, есть задача осознавать то, что он говорит и чувствует, вообще замечать себя и происходящее в контакте. Понятно, что невозможно увидеть и заметить все, но есть намерение осознавать себя и то, что происходит между нами.

Клиент также не обязан уважительно относиться ко всему, что говорит терапевт и что происходит в терапии. Он свободен в своих реакциях: ему может не понравиться, он может сказать, что это ерунда, что терапевт дает ему не то, что происходит что-то ужасное. Он свободный человек.

А задача терапевта — действительно уважительно относиться к тому, что происходит. Например, я могу очень яростно относиться к понятию безусловной любви: оно меня злит, я его не очень разделяю. Но когда об этом говорит клиент, я стараюсь увидеть его нужду и потребность. Свою реакцию я отставляю в сторону и пытаюсь понять, какое страдание за этим содержится, что человек ищет и что для него важно. Задача терапевта — все время видеть что-то за первоначальным проявлением.

Из множества терапевтических функций уже эти две довольно сложны: осознавать и уважительно относиться ко всему, что происходит. Тогда возникает вопрос: как терапевт может легально проявлять свою агрессивность? Помимо того, что он может осознанно говорить о ней в терапии, он проявляет ее через сеттинг.

Когда я говорю: «Нам нужно закончить. Сейчас очень много переживаний, но прошло пятьдесят минут, и мы заканчиваем», — это агрессивность терапевта. Она проявлена границами, а не непосредственно внутри отношений. Не так: «Я на тебя злюсь, хочу, чтобы ты это понял, услышал меня и изменился ради меня». Я проявляю свою агрессивность в границах: прихожу вовремя, ухожу вовремя. И это часто очень агрессивно.

Важно замечать, что сеттинг дает терапевту возможность проявлять свои границы и агрессивные импульсы. Потому что, если этого не делать, если растягивать время и нарушать другие рамки, агрессия все равно проявится, но другим способом — скорее внутри терапии. А границы позволяют легально размещать эту агрессивность. Это уникальная и полезная возможность.

Когда терапия происходит за деньги и длится пятьдесят минут или час, это может вызывать сомнения: действительно ли терапевт хорошо ко мне относится? В самом факте оплаты и ограниченного времени есть что-то агрессивное и искусственное. Но одновременно сеттинг позволяет терапевту реализовывать свою агрессивность и создает для клиента препятствие, через которое приходится проходить, чтобы поверить: ситуация искусственно смоделирована, но все происходящее в ней по-настоящему.

Если говорить через собственный опыт клиента, иногда очень хочется, чтобы отношения были безусловными, — это связано с идеей безусловной любви. И здесь может быть кризис: могу ли я пережить, что ко мне возможно хорошее, доверительное, честное и прямое отношение, но при этом у этих отношений есть условия?

Мне кажется, этого люди со временем достигают и в браке. Ты понимаешь, что для того, чтобы к тебе приходили хорошие слова, хорошее переживание, чтобы тебе что-то давали, тебе тоже нужно что-то для этого делать. Само по себе это не рождается. Это принцип реальности.

Я хорошо помню в своей терапии период, когда было трудно принять: за деньги, час — и в этом есть искусственность. Но я очень хорошо переживаю и другую сторону: это сеттинг, это час, и это мой час. Помимо условности, в этой границе есть ни на что не похожая надежность, которая очень стабилизирует меня как клиента.

Возможно, это определенный этап. По собственному опыту я знаю, что он заканчивается и переходит в другую форму отношения к терапии. Сначала сеттинг переживается как ограничение, а через какое-то время начинаешь видеть в нем возможности и относиться к нему с благодарностью.

Предыдущий разговор был скорее о том, что в терапии стоит избегать слишком объектных отношений — когда мы хотим сделать человеку хорошо коротким путем. Это не задача терапии. Более того, задача терапии даже не в том, чтобы сделать человеку хорошо. Задача — создать условия, наполненные питательностью, безопасностью и интересом, чтобы человек смог сам сделать себе хорошо.

На этом все. Спасибо вам.