Гештальт-терапия с детьми и семьями

Дорогие друзья, приветствую вас! Меня зовут Кирилл Шарков. Мы находимся в посёлке Софрино Московской области, где проходит 28-я конференция Московского гештальт-института. В нашей импровизированной студии сейчас Наталья Кедрова — психолог, гештальт-терапевт, руководитель факультета гештальт-терапии с детьми и семьями и ведущий тренер Московского гештальт-института.

Наталья, хотелось бы сфокусироваться на вашей специализации — работе с детьми и семьями. Возможна ли работа с детьми без семьи или работа с детьми всегда означает работу с родителями?

Спасибо за интерес к нашей работе. Гештальт-терапия с детьми — довольно позднее порождение гештальта: она сложилась в конце 70-х годов. Самый известный наш коллега, с которой это направление стало как-то оформляться, — Ваэля Топлендера. Мне кажется, это самое весёлое и жизнерадостное из направлений гештальт-терапии.

Базовые принципы здесь очень человеческие: интерес, уважение и поддержка развития каждого отдельного ребёнка. Основная идея заключается в том, что за неудобным, странным поведением ребёнка или за так называемой симптоматикой всегда лежит какое-то неузнанное переживание. Капризы, агрессия, протесты, молчаливое задумчивое ковыряние в чём-нибудь, отказ от еды или, наоборот, избирательность в еде, которая раздражает или пугает взрослых, мешает самому ребёнку счастливо жить, — всё это мы рассматриваем как неузнанное, неразвёрнутое переживание.

Это может быть эмоция, какой-то способ обращения с ней, цель, которая за этим стоит. Весь комплекс жизни и психических процессов оказывается неузнанным — ни посторонними, ни самим ребёнком.

Например, ребёнок в 12 лет идёт сдавать экзамен в другую школу. Родители считают, что он уже большой, не первый раз проходит через подобное и вполне справится. Сам ребёнок тоже говорит: «Как-нибудь всё-таки». Он приходит на экзамен, решает все задачи, а ему говорят: «Ты нам по характеру не подходишь. Ты такой независимый, самостоятельный». И вот он уже решил задачи, но всё равно «не подходишь».

Что с ним происходит? Растерянность, обида, протест, потому что это нечестно; разочарование, желание что-то доказать, сомнение в своей успешности и компетенциях. Но рядом никого нет, экзаменаторы не очень заинтересованы в его переживаниях. Ребёнок спокойно выслушал, его спросили: «Ты всё понял?» Он ответил: «Да, понял». «Ну хорошо, иди домой».

К тому моменту, когда ребёнок приходит домой, это переживание может так и остаться неузнанным. Родители спрашивают: «Как дела?» — «Нормально». «Тебя взяли?» — «Да нет, не очень хотелось». А через несколько дней они видят, что ребёнок не радуется жизни, перестал делать уроки. Спрашивают: «Что-то не так, что-то болит?» — «Да нет, всё нормально».

Неузнанное переживание становится изолированной зоной и проявляется одиночеством, усталостью, ленью. Через некоторое время родители начинают жаловаться, что ребёнок ленится, не старается, плохо делает уроки, даже мусор перестал выносить. Они обнаруживают лень и стараются её устранить: взбодрить, уговорить, упрекнуть. А наша задача — найти переживание, дать ему возможность развернуться и быть узнанным другим человеком и самим ребёнком. В этом смысле мы иногда работаем с парой «родитель — ребёнок», а иногда — с самим ребёнком.

Задача детского гештальт-терапевта — быть тем другим человеком, который может распознать переживание, дать ему место и помочь найти выход. В этой истории будет не одно переживание, а несколько: растерянность — как сориентироваться; обида — как утешиться; протест — как возмутиться; а также возможность извлечь урок, понять: «В следующий раз я буду действовать вот так».

Первая задача распознать это всё, конечно, в идеале принадлежит родителям. Если бы у родителей была возможность быть рядом с ребёнком, не нужно было бы делать это специально. Родитель никуда не спешил бы, ему хватало бы естественной чувствительности замечать, что происходит с ребёнком, и непосредственно на это реагировать.

Но родители замучены, всё время торопятся, держат в голове много задач, пытаются всё контролировать и решать. Современная жизнь устроена так, что родители объективно проводят с ребёнком не так много времени. Совместное проживание опыта сильно уменьшено. Есть много безопасных сред, куда ребёнка легко поместить: садик под присмотром, кружок под присмотром, детская площадка под присмотром, магазин — тоже под присмотром. Ребёнок как будто везде присмотрен, но совместное переживание, узнавание и приобретаемый через это опыт саморегуляции теряются.

Для работы с детьми в гештальт-подходе это ключевой момент: обнаружить скрытое, неузнанное, найти того невидимку, который пострадал и спрятался. Если мы его обнаружили, симптом может уйти. Иногда достаточно заметить переживание, дать ему место и возможность развернуться. Тогда возвращается чувствительность.

Ребёнок из нашего примера закрылся от неприятного переживания, но невозможно избирательно закрыться только от одного чувства. Он закрывается вообще от переживаний — от успеха, удовольствия, желаний, возбуждения, любопытства, желания рисковать. Мы замечаем, что он стал грустным и ленивым, потому что он отгородился от себя. Но, когда мы выходим на это неприятное переживание, возвращается способность чувствовать и всё остальное.

В работе со взрослыми один из главных принципов гештальт-подхода — осознанность, повышение осознанности. В работе с детьми, кажется, достаточно обнаружения и выражения эмоций ребёнком? Нужна ли осознанность?

Осознанность в этом моменте уже есть. Осознанность — это способность почувствовать: «Я сейчас рад, я сейчас прыгаю». Ребёнок не обязательно должен это проговаривать, он может просто проживать. Но если спросить его, кто сейчас прыгает, он ответит: «Я прыгаю».

Среди тех детей, которые обращаются к нам, становится меньше опоры на пример родителей: «Родители живут интересной жизнью, я хочу жить так же». Раньше ребёнка можно было мотивировать примерно так: «Ты сейчас постараешься, потом станешь взрослым, выучишься, и тебе будет хорошо». А ребёнок отвечает: «Мне уже сейчас хорошо, лучше не надо». Очень мало детей хотят воспроизводить жизнь родителей.

У нас нет социологической выборки, мы не обследовали всех детей. Но среди тех, кто к нам обращается, общий безопасный фон есть, а сильных стимулов к тому, чтобы куда-то двигаться, становится меньше.

Что происходит в сессии, когда приходит ребёнок? Какие средства используются: игрушки, рисование, что-то ещё?

С ребёнком можно делать всё что угодно. Важно, чтобы ребёнку это было прикольно и чтобы терапевт от этого не затосковал. С кем-то можно петь, с кем-то разговаривать, скакать, рисовать, сочинять истории. Можно просто ходить и ощупывать всё, что есть вокруг. Диапазон совершенно бесконечен, и мы идём от предпочтений ребёнка.

Конечно, у терапевта есть направление: родители на что-то жаловались, с ребёнком о чём-то поговорили, и он подтвердил, что ему где-то плохо или неудобно. Но самое главное — нельзя всё запланировать. Главный фокус — целостная саморегуляция.

Осознавание означает, что человек способен почувствовать себя, заметить свою реакцию на окружающий мир, своё любопытство, свои способы действия и сделать что-то, чтобы ему было хорошо. Он может воспользоваться всеми ресурсами психики, тела и окружающей среды. Например, человек может сесть на диван так, чтобы ему было удобно, а не так, чтобы у него тут же заболела спина.

Нам не так важно, какой деятельностью мы занимаемся. Важно сохранять внимание к тому, как ребёнок в этой деятельности движется туда, куда ему нужно. Задача — поддержать саморегуляцию, заметить места, где она сбивается, и помочь её восстановить.

Допустим, ребёнок зашёл в новую комнату, сел, тихо сидит, не шевелится и почти не дышит. Он не может заметить свой интерес, ведёт себя «как правильно» или так, чтобы его не съели. В этом случае важно дать ему понять, что, во-первых, я его не съем. С одним ребёнком это означает посмотреть на него, поймать его взгляд и сказать: «Мы можем поделать что-то интересное». А с другим лучше не встречаться взглядом, отвернуться, заняться своим делом. Через какое-то время, убедившись, что до него никому нет дела, он задышит, в нём появится интерес — и тогда я смогу к нему присоединиться.

К каждому ребёнку нужно подстроиться, почувствовать, где он может что-то делать сам: ориентироваться, осматриваться, принюхиваться, знакомиться, обнаруживать любопытство, — а где ему нужна поддержка. Репертуар поддержки бесконечен. Кому-то надо подсесть ближе, кому-то — дальше. С кем-то устроить фейерверк: «Если бы ты знал, сколько здесь всего интересного!» А кому-то сказать: «Здесь, конечно, много чем можно заняться, но я даже не знаю чем. Может быть, ты придумаешь?» Всё должно быть адресовано именно тому ребёнку, с которым ты имеешь дело.

Помимо модели Ваэля Топлендера, есть близкие направления, например недирективная игровая терапия. Много похожего и в арт-терапии. В гештальт-подходе интересные вещи пишет Маргарита Спаньола Лоб, итальянская коллега. Она говорит: во всём, что делает ребёнок, нужно видеть, что он делает лучшее из того, на что сейчас способен. Именно это надо поддерживать.

В поведении ребёнка важно обнаруживать намерение быть хорошим и на это опираться, чтобы разворачивать его поведение. За каждым симптомом есть потребность ребёнка быть узнанным в каком-то своём движении.

Что можно пожелать родителям и детям, которые думают, обращаться ли к детскому психологу? Прежде всего, не бояться детских психологов. А ещё сейчас особенно важно для того, чтобы понять и почувствовать другого человека или себя, состояние праздности.

Праздность — это когда человек не озабочен и не поглощён каким-то делом. Если есть возможность хотя бы 15 минут в день находиться в праздности вместе с ребёнком, ничего не делать, позволить себе отчасти любоваться, отчасти отвлекаться, — это хороший ресурс, чтобы восстановить способность замечать и поддерживать друг друга.

Праздность — это когда вы лежите на диване, вам ничего больше не надо, мимо проходит кошка, и вы думаете: «Какая красивая кошка». И не кричите ей: «Кошка, немедленно иди делать уроки!» — или: «Немедленно вскочила и начала заниматься гимнастикой!» Вы просто сидите или лежите на диване и смотрите, как прекрасно эта кошка идёт мимо.

Это созерцательные паузы, в которых ребёнок замечается, но с ним ничего не делают. Такой ресурс сейчас практически уходит из опыта детей. Если ребёнка видят, его сразу хватают и начинают активно что-то с ним делать. Но для переживания своей целостности, хорошести, успешности очень важен доброжелательный взгляд: «С тобой всё хорошо, я тебя не трогаю. Я тебя вижу и ничего с тобой не делаю. Ты хороший».

Даже если ребёнок сидит и делает уроки, можно посмотреть на него, подумать: «Как хорошо, что ты делаешь уроки», — и уйти. Если таких моментов набирается хотя бы 15–20 минут в день, это очень хорошо.

В детско-родительской жизни много избыточного насилия. Бывает неизбежное насилие: нужно надеть на ребёнка ботинки, чтобы он не вышел на улицу босиком, или вынуть занозу. Но многое возникает по привычке, от тревоги, страха, от незнания, что можно по-другому. И в школах, и вообще в жизни детей этого очень много.