Феноменология зависимого поведения

Это было единственное условие: с древа познания нельзя было вкушать. Они не удержались. Трактовок этого начала огромное количество, я приведу одну: это была единственная возможность совершить выбор, потому что всё остальное было дано просто так. Запрет всегда возбуждает, даёт ощущение: я могу что-то сделать. И они вкусили.

Что они получили? Они действительно совершили выбор, почувствовали свою волю, но вместе с этим получили страдания, которые дальше проявились в том, что появилась смерть и так далее. Поэтому технология зависимого поведения заключается в очень простой вещи: мы очень хотим совершать выбор, но при этом не испытывать никаких страданий. Но это невозможно. Каждый раз, когда мы выбираем, мы от чего-то отказываемся, и это приносит страдание.

Вся эта история про зависимое поведение — про попытку жить свободно, но не страдать. Мы поговорим об основных признаках, по которым можно определить, что мы оказались в этой сложности: стараемся что-то выбирать, но не иметь последствий.

У всех нас есть ранний период, когда мы не можем совершать выбор. Мы рождаемся совершенно зависимыми от людей, которые нас окружают. Мы можем только сигнализировать о том, что нам что-то не так, а дальше от того, насколько другой человек способен это распознать, зависит, как мы будем себя чувствовать. Сигнализируем мы, конечно, через страдание: ребёнок начинает кричать, и это сигнал, которым он призывает взрослых.

Поэтому, говоря о зависимости, мы будем иметь в виду не каких-то особенных зависимых людей, а зависимые способы, которые есть у всех. Они сохраняются с нами всю жизнь, и задачи полностью от них избавиться нет. Есть задача расширять репертуар способов реагирования.

Через некоторое время после рождения у ребёнка появляется больше свободы передвижения, желание куда-то идти, что-то делать. Начинает развиваться автономия. У разных людей она развивается по-разному — в зависимости от семьи и тех людей, рядом с которыми мы оказались.

Например, если мама тревожная и её тревога связана с тем, что мир полон опасностей и неприятных людей, то стремление ребёнка к самостоятельности вызывает у неё тревогу. Сама тревога остаётся внутри, а ребёнку транслируется негативная реакция: «Стой, не ходи. Потом не приходи ко мне плакать, когда тебе будет плохо, я же тебе говорила». Ребёнок просто развивается, ему любопытно, но именно в этом он оказывается остановлен, потому что его интерес признаётся чем-то неподходящим.

Это может происходить не только из переживания небезопасности, но и из эстетических соображений. Например, мама идёт с ребёнком в театр и хочет, чтобы он выглядел аккуратно. А он побежал, сел в лужу, испачкался. Ей может казаться, что люди думают: «Господи, какая ужасная мать, не могла уследить, какой невоспитанный ребёнок». И тогда она транслирует: «Не надо, лучше посиди со мной рядом, зато будешь в красивом платье, и все будут смотреть, какая красивая девочка». А потом ей кажется: «Какая хорошая мама».

У всех есть опыт того, как на нашу автономность реагировали. И задача по мере жизни, в том числе в терапии, — получать всё больше свободы и иметь разные способы реагирования. В какой-то момент мы можем быть автономными, а в какой-то — зависимыми и взаимозависимыми. Этого невозможно избежать: взаимозависимость позволяет вступать в отношения и привязываться друг к другу.

Важно помнить, что зависимость всегда сужает возможные способы реагирования. Остаётся небольшой набор действий, которые я постоянно повторяю. Я не только веду себя определённым образом — я и ситуации вижу определённым образом. Наше восприятие вообще подчинено тому, что для нас актуально: мы видим нужное нам и не замечаем другого.

Например, вы идёте в столовую за последним пирожным на подносе, но вас обгоняет мужчина и забирает его. Вы раздражаетесь, потому что голодны и вам хотелось сладкого. Думаете: какой жадный, невоспитанный, некультурный человек — видел же, что я иду, и всё равно схватил. Дальше, глядя на него, вы уже замечаете, как он неправильно ест, как смотрит в чужие тарелки, и вам кажется, что он только и ждёт возможности отобрать что-нибудь у других.

Можно сказать, что есть некая потребность, которая была прервана, и этот мужчина становится объектом, которого мы начинаем рассматривать через собственную неудовлетворённую потребность. Это и характеризует зависимое восприятие. Вместо того чтобы пойти в столовую и спросить: «У вас не осталось чего-нибудь сладкого, пирожков, чего-то поесть?» — то есть удовлетворить свою потребность, человек начинает развивать активность вокруг этого мужчины, доказывать ему что-то, как будто именно он должен обеспечить удовлетворение потребности.

Часто так происходит и в отношениях. Я встретилась с прекрасным мужчиной, всё хорошо началось, мы общаемся, но вдруг он не отвечает на моё пятьдесят второе сообщение, а на пятьдесят третье отвечает через двадцать минут — и всё, тревога. Если я хорошо умею приближаться, но плохо чувствую момент, когда мне уже достаточно, то для сохранения отношений мне нужен партнёр, который хорошо умеет отдаляться. И мы оказываемся в ситуации: я иду за ним, а он — от меня.

Потом, когда я уже решила: «Всё, с этим человеком никогда», он вдруг начинает звонить, говорить что-то важное, и отношения продолжаются долго, долго, долго. Это переживается как страдание, и в работе с клиентами можно видеть, насколько это сложное место. Задача терапии — постепенно обнаруживать вместе с человеком, что у него есть обе потребности: что-то он чувствует хорошо, что-то — нет. Когда я могу лучше понимать себя, осознавать, что мне нужно и то и другое, такие отношения меня уже не устраивают, и я могу действовать более разнообразно.

Этот танец приближения и отдаления всегда существует. Синхронизироваться бывает непросто: кто-то уходит, кто-то догоняет, а потом в какой-то момент они оказываются вместе. Самое сложное — когда люди только и делают, что бегают друг за другом, не останавливаясь. Нет момента, в котором можно расслабиться и почувствовать, что хорошо.

Это как хирург, который не делает операций, а всё время моет скальпель. Вся его энергия уходит на подготовку инструмента. Так и люди: они всё время бегают, бегают, бегают, но в близость не попадают. Тогда непонятно, для чего они вместе: удовлетворение не наступает, остаются пустота, тяжесть и сложность.

Бывает трудно распознавать разные переживания, например отличить отвращение от злости. Если такая сложность есть, то вместо того, чтобы в какой-то момент сказать: «Мне достаточно», я иду к человеку выяснять отношения, то есть снова приближаюсь к нему. Может произойти очень бодрая сцена, вроде бы после неё должно наступить удовлетворение, но его почему-то нет. Наоборот, хочется отойти от человека подальше, хотя, казалось бы, должно было стать легче.

При достаточно интенсивной зависимости такие различения бывают недоступны. Нужна специальная работа, чтобы человек научился отличать: когда он злится, а когда ему достаточно и что-то стало для него избыточным. Отвратительное не означает, что этот человек отвратительный. Это означает, что дистанция с ним для меня слишком мала или слишком велика. Даже приятные вещи в какой-то момент могут вызывать отвращение.

Если назвать важные чувства-маркеры зависимого состояния, то один из них — ситуация, когда я агрессивно реагирую, мы выясняем отношения, но удовлетворения не получаю. Это может быть сигналом, что я неправильно распознал злость и на самом деле хотел отойти, но мне трудно это сделать.

Ещё один важный маркер — стыд. Не здоровый стыд, как переживание того, что я сейчас не соответствую ситуации и могу что-то изменить, а фоновый, постоянный: «Я недостаточно хороша для этих отношений, я недостойна». «Я тебя недостойна, должна сначала стать лучше, а потом вернуться к тебе, и тогда, может быть, у нас что-то получится».

Сложность этого переживания в том, что оно способствует изоляции. Поэтому признание со стороны другого человека не усваивается. В гештальт-терапии можно встретиться с ситуацией, когда перед вами сидит во многих смыслах достойный человек, у которого много достижений, но он совершенно не может этого пережить. Возникает желание сказать: «Как же ты неправ, неужели ты не видишь?» Но важно обращать внимание не только на то, что было сказано, а на то, присваивает ли человек эту информацию себе, что он с ней делает.

Ещё два чувства, тесно связанные между собой и хорошо маркирующие зависимый способ, — вина и обида. Это очень удобные чувства для того, чтобы оставаться в отношениях зависимости, потому что они сильно укрепляют связь. Если человек обиделся, расстаться с ним уже как будто невозможно. Иногда, когда чувствуют, что в отношениях что-то идёт не так, срочно обижаются — чтобы другой уже оказался виноват.

Когда мы говорим о вине, мы не имеем в виду реальную вину: я действительно сделала что-то по отношению к другому человеку, была невнимательна, могу сказать: «Извини меня», — а он может принять мои извинения. Речь о вине, которая существует постоянно. Возможно, она возникает в тот момент, когда обнаруживаются различия между мной и другим человеком. Например, я не люблю кататься на мотоцикле, а мой любимый человек очень хочет, чтобы мы катались вместе. Это была мечта его жизни — кататься на мотоцикле с любимой. А оказалось, что я этого не люблю.

И я как будто виновата в том, что не похожа на него, не могу искренне захотеть того же, хотя он этого хочет и, возможно, надеется, что что-то поменяется. Но вообще это очень редко происходит.

Мне кажется, это в том числе связано с нашим отношением к чувствам. Мы перечисляли чувства — они довольно сильные, заряженные. Поэтому со стороны отношения могут выглядеть очень наполненными: посмотрите, какие страстные отношения, люди всё время выясняют любовь, говорят, как ненавидят друг друга. Он закопался в болоте, а она бьёт посуду — такая любовь, почти любят друг друга. Но внутри это переживается как одиночество, как неувиденность, недовстреченность.

Почему так происходит? У нас нет понимания, что чувства даны нам для того, чтобы что-то менять между нами. Как правило, они используются просто для изменения собственного состояния. Например, кто-то приходит домой злой: папа пришёл с работы, сорвался, рявкнул — ему стало легче, а все остальные это пережили. По сути, это сброс напряжения.

Или я разозлилась на кого-нибудь, высказала партнёру, какой он ужасный, — и всё. Если потом спросить человека, чего бы он вообще хотел, он отвечает: «Я бы хотел просто об этом сказать». Но что должно произойти от того, что из моего рта вышли какие-то слова? Если вы не разобрались, непонятно, что делать дальше, можно ли вообще что-то делать и кому это делать. В этом месте у нас нет ориентировки, потому что мы этого не видели.

Хорошо бы обнаружить, чего мне хочется в связи с этим, чтобы мы могли завершить какой-то эпизод контакта. А не так, что теперь я всегда обижена, ты несколько виноват, и ничто не может это завершить. В какие-то моменты мы будем напоминать друг другу обо всех провалах в отношениях за пять лет. Мы остаёмся в сильном эмоциональном заряде, но дальше не двигаемся.

Задача терапии в том числе состоит в том, чтобы обнаруживать за чувствами потребность. Не избавиться от этих чувств, а направить их в контакт, чтобы что-то получить от человека или что-то ему дать. Продолжить их так, чтобы они могли завершиться. Иначе мы оказываемся в эмоциональной зависимости, где просто употребляем некоторые чувства.

Вот я впала в ярость и хожу, думаю: «Какие все сволочи вокруг». Я могу делать это столько, сколько мне нужно, потому что ярость даёт некоторое изменение состояния: чувство полноты жизни, ощущение тела, энергию. Особенно легко в это включиться, когда вы устали, находитесь в каком-то астеническом состоянии. Тогда всё очень быстро проникает, и легко решить, что это другие люди стали хуже к вам относиться, а не вы просто плохо себя чувствуете. Может быть, сначала стоит разобраться в своём состоянии.

Когда в терапии мы это видим, важно развернуть фокус внимания клиента с человека, ставшего для него символом зла в мире, на него самого: что с ним происходит, в каком он состоянии, что он чувствует. Чтобы он обнаружил в себе то, что проецируется вовне.

Помню интересный случай из семейной консультации. Муж и жена встречались вечером дома, и у них всё время были скандалы. Муж впадал в ярость, а жена всё время обижалась. Мы долго разбирались и в конце концов выяснили, зачем ей нужна была обида. Ведь даже неприятное переживание обычно что-то даёт человеку. Например, помогает отдалиться.

Все скандалы начались с того момента, когда она стала очень уставать на работе. Приходя домой, она не могла сказать, что устала, что ей тяжело и хорошо бы отдохнуть. Ей легче было обидеться. Когда она обижена, это легально даёт ей право на дистанцию: он не лезет к ней, потому что видит, что она обижена. Она может сесть на диван, подумать о чём-то хорошем, включить телевизор, положить маску на лицо. Обида позволяет всем от неё отстать, и она спокойно лежит. Обида держалась до выходных, потому что работа была напряжённой. А в субботу она уже могла просто сесть и расслабиться — и обида переставала быть нужна.

Важно удерживать вопрос: зачем человеку нужно это чувство, что оно ему даёт? У любого чувства, у любой обиды есть какая-то функция.

Бывает, что в какой-то момент люди начинают замечать: те способы, которыми они пользуются, делают их крайне несвободными в отношениях. По сути, им плохо и некомфортно. Тогда появляется желание попробовать по-другому. Особенно это возможно в терапии, когда человек уже обнаружил свои привычные способы и увидел, что это не единственный вариант реагирования. Тогда появляется ресурс пробовать выходить из этих отношений по-другому.

Иногда кажется, что выйти из отношений — значит просто физически отдалиться. Например, я приехала на интенсив и как будто вышла из отношений с партнёром. Но потом сижу на группе и говорю только про него, между группами проверяю его статус в Facebook, смотрю, где он, с кем встречался, сколько SMS мне отправил, какого они содержания. В таком случае я никуда не вышла, а только немного физически отдалилась.

При этом сама по себе привязанность — ценность. Здоровая привязанность — это хорошее место, к которому можно возвращаться. Она позволяет развиваться дальше. Мы строим привязанности, мы зависим друг от друга — и в этом нет ничего плохого.