Сильные чувства в гештальт-терапии

Мы решили поговорить сегодня о сильных чувствах: о том, как они переживаются и ощущаются, и поделиться идеями, как с ними можно обходиться в терапии и в жизни. Какие у вас возникают ассоциации со словами «сильные чувства»? Рыдания, страх, сильная радость, идеализация. То есть сильные чувства вам знакомы, и у вас будет материал, на который можно опираться, пока мы говорим. Если будут возникать вопросы или интерес, пожалуйста, давайте нам это как-нибудь понять, чтобы можно было включить вас в обсуждение.

В обычной жизни сильные чувства скорее оказываются проблемой или помехой, особенно когда они охватывают кого-то рядом. А в терапии это то, с чем приходится иметь дело, если мы действительно затрагиваем значимые, глубокие темы. Поэтому терапевту важно разбираться в этом: знать, как себя вести, на что обращать внимание, что поддерживать. Эта лекция и для клиентов, и для терапевтов, и для супервизоров — чтобы со всех сторон понимать, о чём идёт речь и как с этим можно обращаться.

Любое чувство возникает внутри и говорит о затронутости человека каким-то событием или переживанием. Когда чувство условно нормальное, человек может его идентифицировать, не теряя способности сравнить его с другими переживаниями. Оно может сосуществовать даже с противоположными чувствами. У человека хватает времени и внимания, чтобы сориентироваться в происходящем, различить и назвать своё состояние. У него остаётся некоторый зазор, чтобы сообразить, как с этим обходиться.

Но когда переживание становится настолько сильным, что начинает доминировать над всем, охватывает человека и оказывается единственным, которое можно заметить, — это и есть сильное чувство. Оно захватывает человека целиком: вот только это, и ничего больше. В этот момент трудно замечать остальные вещи и то, что происходит вокруг, — это становится неважно.

Особенно ярко это можно заметить у детей, например на втором году жизни: только это, и ничего больше. Не отвлечёшь, не уговоришь, не удержишь — несёт в одну сторону, и всё. В этот момент трудно что-то объяснить, о чём-то договориться. Хорошо, что взрослые сильнее детей и обычно могут как-то остановить происходящее или найти другие средства.

Бывают и приятные сильные чувства, например влюблённость. Это переживание тоже целиком захватывает: видишь только человека или только что-то прекрасное — парк, горы. А даже когда не видишь, всё равно остаёшься охвачен этим чувством. Люди часто хотят вернуться в такое состояние, воспроизвести и удержать его. Но с этим редко приходят в терапию. Чаще приходят тогда, когда сильные чувства оказываются сложными и неприятными.

Если ребёнку не мешать истерить и некоторое время просто холоднокровно за ним наблюдать, можно увидеть, что он довольно быстро приходит в состояние ужаса. Когда чувство внутри поднимается, кажется, что оно может разорвать тебя: оно настолько сильное, что, если выпустить его наружу, тебя разорвёт на маленькие кусочки. Это страшно и больно. Поэтому при встрече с сильным чувством человек обычно сталкивается со страхом боли и пытается это чувство удерживать. Но здесь возникает замкнутый круг: чем больше удерживаешь, тем больнее становится и тем сильнее убеждаешься, что сильное чувство — это страдание, обида, гнев, боль.

Кроме того, кажется, что можно потерять себя. Когда поднимается сильное переживание, действительно труднее замечать свои границы, контроль, самого себя. Возникает ощущение, что ты просто перестанешь существовать. Это кризис потери себя и изменения. Такое особенно знакомо тем, кто переживал гнев и ярость: внутреннее вместилище будто не может удержать полноту, силу и интенсивность переживания, и оно рвётся наружу. Прорыв границ переживается как болезненное напряжение, поэтому человек старается удерживать и это сильное чувство.

Но любое переживание, любое движение внутри — это движение к другому, к контакту. Когда мы хотим что-то выразить, это нужно для того, чтобы с кем-то или с чем-то встретиться. А удерживая сильное чувство, человек лишается этой возможности и оказывается в одиночестве. Никто не может заметить, что с ним происходит: окружающим может казаться, что всё нормально, они пытаются с ним разговаривать. Но человек захвачен переживанием, не может осознанно двигаться к другому и оказывается в боли, ужасе и одиночестве.

В таком состоянии человек плохо соображает. Помните историю про обезьяну, палку и банан? Наверху висел банан, а рядом лежала палка. Обезьяна пыталась допрыгнуть до банана, но не получалось. Некоторые обезьяны замечали: банан, палка, банан, палка — и вдруг в какой-то момент соединяли это в голове. Они брали палку, сбивали банан и понимали, что палка помогает удлинить руку и добыть еду. Это называлось инсайтом. Потом, если им подкладывали другую палку или другой предмет, они уже понимали, что можно использовать нечто, чем удастся сбить банан. Картина мира менялась.

А некоторые обезьяны впадали в ярость. Они настолько хотели банан и были так охвачены этим переживанием, что ломали палку, били себя, делали всё что угодно, но инсайда не происходило. Они были захвачены идеей: «Хочу банан». Поэтому пытаться разговаривать с человеком, охваченным сильным чувством, и говорить ему: «Посмотри, у тебя палка», — почти бессмысленно. Сильные чувства очень специфически действуют на опыт человека: они становятся препятствием для связи одних частей опыта с другими, прерывают целостное, непрерывное течение переживания.

Человек воспринимает себя как хрупкого и уязвимого: кажется, что его границы недостаточно сильны, чтобы справиться со всем происходящим. Поэтому даже незначительные вещи — вопрос, приближение, удаление, внимание, интерес — могут восприниматься как атака. Можно задать простой вопрос: «Чем я тебе могу помочь?» — и он вызовет очень сильную аффективную реакцию, потому что субъективно переживается как нападение на слабые, истощённые границы. Со стороны человек может выглядеть так, будто говорит: «Держитесь от меня подальше, я кусачий», «Я противный» или даже «Я отвратительный». А потом он переживает глубокую покинутость, одиночество, незамеченность. Внутренне он действительно очень хрупкий, почти хрустальный.

У меня папа был большой учёный, но очень страстный человек. Иногда он торопился, не находил рукопись, кто-то передвигал его книги или он просто волновался — и начинал метаться. Если в этот момент мама или бабушка пытались его о чём-то спросить, предложить помощь или сказать: «Зачем же ты так хватаешь?», в ответ возникала очень сильная реакция: он ругался, швырялся предметами. Потом, когда отходил, говорил: «Ну зачем вы меня о чём-то спрашиваете? Вы же не разговариваете с поездом, когда он куда-то идёт». В этот момент в нём не было злобы или желания кого-то обидеть. Он действительно был поездом, который куда-то несёт, и с поездом не надо разговаривать.

На что может опираться терапевт, сталкиваясь с такими пугающими и сложными фрагментами? На переживание боли. Если удаётся сохранить контакт глазами, чувствовать или хотя бы думать о том, что человеку в этот момент очень больно и одиноко, можно восстановить ниточку контакта. Здесь трудно говорить просто о сочувствии: само чувство не всегда ясное и точное. Но чувствительность к боли другого человека позволяет восстановить связь и поддержать человека в переживании и отпускании напряжения боли. Например: «Я вижу, что тебе сейчас больно, непросто». Тогда человек может почувствовать себя увиденным, замеченным, не отвергнутым.

Клиент может говорить: «Я не уверена, что вам хватит сил меня выдержать». Кажется, будто он обесценивает терапевта или не доверяет его возможностям. Но на самом деле он может говорить: «Во мне столько боли, с которой я с трудом справляюсь. Неизвестно, готов ли ты это увидеть и выдержать». Это сигнал, что человеку страшно встречаться с этой болью в одиночку. Для терапевта важно не считывать такую фразу только как недоверие, а услышать, как клиенту приходится быть со своим переживанием.

Боль удерживается телесным напряжением, остановкой дыхания, снижением чувствительности. Поэтому её отпускание может происходить через рыдания: человек плачет, и у него восстанавливается дыхание. Через телесный контакт: например, человек сжимает чьи-то руки, и напряжение в теле уменьшается. Через движение: можно топать, трястись. Дети так и делают — воют, кричат, топают, иногда бьют себя или других.

Когда мы соприкасаемся с болевыми переживаниями, иногда кажется, будто боль усиливается. Но это может быть связано не с усилением самой боли, а с возвращением чувствительности. Как после анестезии у зубного врача: сначала не больно, есть какие-то ощущения, но это не боль. Потом анестезия отходит, и возвращается более тупое, тягостное ощущение. Это не усиление боли, а возвращение чувствительности. Терапевтическое взаимодействие тоже может переживаться как подчинение клиента боли, но на самом деле оно не усиливает боль, а восстанавливает чувствительность.

Второй важный сигнал, на который терапевт может обращать внимание, — особая чувствительность к вопросам, приближению, прикосновению к некоторым темам. Она может проявляться как агрессия или аутоагрессия. Представьте: вы перегрелись на солнце, кожа стала очень чувствительной, а вас кто-то хочет крепко обнять — от радости. Ответ может быть очень агрессивным, хотя другому человеку непонятно, что вы весь красный под одеждой. Это сигнал не только о «вредном характере», но и о том, что вы приблизились к болевой зоне, к сильному переживанию.

Таким сигналом может стать вопрос, жест или комментарий, в котором, как вам кажется, нет ничего особенного. Вы могли не хотеть причинить боль и вполне соразмерять свой вопрос или заботу ситуации, но в ответ получить грубую, резкую реакцию. Несоразмерность вашего приближения и интенсивности эмоционального ответа говорит о хрупких и уязвимых границах. Если границы воспринимаются как слабые, то для их защиты приходится ставить большой взвод пограничников.

Защита может проявляться как агрессия вовне или как агрессия, обращённая на себя. Когда нет внешнего объекта, на который можно направить переживание, агрессивность легко переворачивается на самого человека. Это может принимать разные формы: телесные симптомы, прямые агрессивные действия — человек бьёт, щиплет себя, ударяется, стучится об углы. В крайней степени он может причинять себе телесные повреждения: обжигаться сигаретами, кусать себя, помещать себя в экстремальные и небезопасные ситуации, где возникает вполне физическая угроза существованию. Во внешней жизни это могут быть экстремальное вождение или, например, компульсивная трата денег.

Здесь очень важно различать терапевтическую и жизненную позиции. Близкие часто пытаются стать терапевтами, но это оказывается безнадёжным: они берут на себя ответственность за то, как человеку справляться со своими сильными чувствами. И часто это лишь фиксирует такой способ обращения со своими аффектами и переживаниями. Если близкие стараются утешить, облегчить, понять боль, сказать: «Ничего страшного, ты бедный», — это обычно ни к чему хорошему не приводит.

Важно исходить из того, что у человека есть средства сообщить о себе. Можно сказать: «Когда ты так сжимаешь губы и кулаки, когда у тебя меняется дыхание, ты похож на человека в ярости. У тебя есть способ это показать. И ты можешь сделать ещё вот так». То есть у человека есть средства выражения, и у него есть право на неприкосновенность: за это его не будут наказывать, подвергать насилию или стыдить. Именно такие условия дают возможность проживать сильные чувства.

Поэтому группа в этом плане может работать быстрее и эффективнее индивидуальной терапии. Рядом много людей, но никто тебя не бьёт, не стыдит. Тебя стараются понять, сначала выдерживают твою боль и мучение, а потом обращают внимание на то, что это для тебя значит, что именно ты проживаешь. Там, где начиналась групповая гештальт-терапия, таким образом пытались работать даже с шизофренией и тяжёлыми психозами: все вместе остаются для тебя, не бросают, пока ты не пройдёшь через переживание и не вернёшься к себе. Границы при этом оказываются немного вынесены вовне.

Что делает родитель? Он обнимает, разговаривает, описывает происходящее, помогает придать форму переживанию. У ребёнка, а иногда и у взрослого, нет навыка давать форму тому, что с ним происходит. Тогда от родителей требуется назвать это, дать маркировку. Хотя бы начать со слов: «Тебе плохо». А потом это «плохо» может стать более понятным, обрести содержание. Сюда можно включать привычные, знакомые предметы, которые никуда не деваются и показывают стабильность, устойчивость.

Очень важно право на неприкосновенность: без твоего разрешения тебя никто не тронет. Когда мы напуганы состоянием другого человека, мы из самых добрых побуждений хотим его обнять, утешить. Но в ситуации очень сильных переживаний к такому быстрому движению навстречу нужно относиться аккуратно и чувствительно: оно может только усилить интенсивность переживания. Лучше спросить: «Я хочу тебя обнять, мне хочется тебя поддержать. Хочешь, я подержу тебя за руку?»

Для людей, переживающих такие неконтролируемые сильные чувства, очень мучительным бывает последующий стыд. Неприятно обнаружить себя в состоянии, где ты потерял контроль, и это само по себе может стать препятствием. Так бывает даже после влюблённости или эйфории: вышел в горы, побегал, попрыгал, повопил, помахал руками, а потом думаешь: «Ну вообще, зашло». Кажется, что натворил что-то такое, после чего трудно вернуться к людям, смотреть им в глаза и разговаривать.

В нашей культуре часто нет хороших форм для проявления сильных, искренних переживаний. Поэтому в терапии приходится делать и некоторую культурную работу. Например, есть возбуждение от встречи с приятными людьми, с женщинами или мужчинами, возбуждение, связанное с переживанием сексуальности. Это важное и сильное чувство, оно может очень захватывать. Но часто кажется, что вариантов только два: либо сразу дать в глаз, либо сразу в койку. А потом остаётся стыд. И девочке, и мальчику в такой момент нужна поддержка — подсказать какую-то форму выражения, потому что оба оказались с сильным, хорошим чувством.

Попробуем описать ещё один способ справляться с сильными переживаниями. Наверное, у многих есть опыт поездок в пионерские лагеря. Дети оказываются оторваны от привычной, знакомой и понятной среды. Вокруг много нового, много психологических стимулов, и внутри накапливается напряжение: нужно быстро адаптироваться к происходящему. А вечером, когда выключается свет, дети рассказывают друг другу страшилки — про чёрную руку, удушающие занавески, ездящие гробы.

Это тоже попытка психики справиться с напряжением. Когда внутреннее напряжение очень велико и неопределённо, когда ещё нет возможности дать ему ясную, понятную форму, психика начинает производить из страха разные кошмары и страхи. Но они оказываются как будто где-то там. Не во мне поднимается много возбуждения и ужаса, а есть кто-то внешний, страшный.

На интенсивах тоже обычно возникают свои страшилки, только другие. Это может проявляться в виде рудиментарных параноидных идей: «Обо мне говорят, меня подслушивают, я иду — они меня обсуждают. Он со мной не поздоровался, значит, точно что-то задумал, у него ко мне особое отношение». Или появляются сюжеты про страшных медведей, которых никто не видел, про маньяка, сидящего в кустах, про бандитов, которые всё время хотят прорваться на территорию. И тогда можно подумать: что это здесь у нас? Какие возбуждения, какие чувства присутствуют?

Параноидный бред в таком смысле — это неподдержанное, неузнанное, пугающее и неразборчивое переживание, часто связанное с какой-то болью. Это мой собственный страх, который я размещаю в среде — в страшных образах или отношениях. Чтобы встретиться с ним, нужны условия безопасности, принятия, чувствительности и возможность искать формы.

В терапии можно обращаться к внешним страшилкам, к снам, фантазиям, фантастическим сюжетам. Но сначала нужно спросить, хочет ли человек этим заниматься. Если начать без вопроса, это будет атакой с вашей стороны, и человек может начать защищаться. А если договориться, если он скажет: «Да, я хочу понять, что за этим стоит», — это может стать хорошим материалом и дорожкой к переживанию.

После сильного переживания важно посмотреть по сторонам и убедиться, что тебя всё равно любят, хотя некоторые и видели тебя в таком состоянии. Если есть за что — извиниться. А если нет, то обнаружить, что с тобой всё равно разговаривают, тебя любят, мир не рухнул. Иногда это требует специальных усилий. Но если делать это регулярно, можно начать замечать это ещё до того, как окажешься в стыде, и тогда это станет для тебя ресурсом.