Лекция

Доброе утро. Прежде чем говорить о других механизмах защиты, которые мы не затронули вчера, хочется сделать одну ремарку. Она родилась после вчерашнего дня и откликов, которые появлялись в группах во время работы. В частности, в группе, где я работала с Сережей, возникло ощущение, что механизмы защиты воспринялись как нечто со знаком минус: как будто у здорового человека в психике их быть не должно, нужно знать, как от них избавиться — и тогда он станет новенький, прекрасный и совершенно беспроблемный.

Так вот, это вообще не так. Механизмы психологической защиты потому и называются защитами, что формируются на определенных этапах развития и нужны для того, чтобы защитить психику от сложных потрясений и переживаний. Более того, каждый механизм защиты важен. Есть аспекты психики, которые не могут здоровым образом сформироваться без этих механизмов.

Тенденция видеть что-то как плохое, а что-то как хорошее связана с попыткой категоризировать человека: в нем есть правильное и неправильное. В социальном контексте такая точка зрения может быть приемлема: делаешь что-то хорошо — тебя одобряют; не делаешь так, как ожидает социум или макросреда, — осуждают. Но для психотерапии этот категоричный подход не очень подходит. Человек гораздо сложнее, его трудно разделить на хорошее и плохое, доброе и злое. Хотя для воспитания это, конечно, удобно.

Нам не важно отнести способ поведения или способ защиты к чему-то правильному либо неправильному. Это не является задачей ни клиента, ни терапевта. Важно понять, какие психические процессы обслуживали такое поведение или такой способ обращения с собой. Почему тот или иной механизм — вчера мы говорили, например, о конфлюенции и интроекции, — закрепился в психике, приобрел ригидность, почему не появилось чего-то другого.

Особенность человека, в отличие от животных, в том, что все хорошее мы можем превратить в патологическое. Праздновать день рождения и есть тортик — приятно. Но если есть тортик каждый день, вам становится плохо. Такое изменение чего-то полезного и конструктивного в сторону застревания и вреда нам свойственно. Думаю, вы это знаете по себе.

Поэтому механизмы защиты мы рассматриваем и с точки зрения нормального адаптивного функционирования, и с точки зрения патологии. Патология здесь не в медицинском, а в психологическом смысле: это потеря творческого приспособления. Когда человек пользуется одним механизмом защиты регулярно и достаточно долго, механизм начинает приносить истощение, а не выполнять защитную функцию. Вместо того чтобы восстановиться, человек теряет силы, утрачивает способность к адаптации.

Первый механизм, о котором мы говорили, — это механизм слияния, конфлюенция. Его положительное, адаптивное свойство — ощущение «мы»: что мы не одиноки, что существуют другие люди, что мы кому-то принадлежим, принадлежим какой-то группе. Можно расслабиться, почувствовать, что есть похожие на нас люди, и не нужно постоянно дифференцироваться, разбираться, какие они. Тревогу в этом отношении можно сильно отпустить.

Этот механизм первичен для отношений матери и ребенка. Мамы часто говорят: «Мы пописали, мы покакали, мы хотим покушать». Ребенок в таком слиянии действительно воспринимается как нечто общее с матерью. У ребенка довольно небольшой набор потребностей: пописать, покакать, прижаться к чему-то теплому и уснуть. Поэтому матери достаточно легко через синхронизацию, через не очень осознаваемые механизмы относиться к ребенку как к части себя. Но с ростом ребенка этот механизм уже не очень работает: его потребности увеличиваются и усложняются.

Конфлюенция обеспечивает еще одно важное переживание: ощущение, что есть нечто большее, чем я, чему я могу принадлежать. Сначала это семья, потом микрогруппа, затем сообщество. Это крайне важное, более глубинное переживание, даже если человек способен поддерживать себя сам.

Патологический способ использования слияния — это потеря себя. Я не чувствую собственной идентичности, все время соотношу себя с другими людьми, не могу дифференцировать свои потребности и желания. Я нахожусь в ощущении, что есть потребности больше и важнее моих, и скорее отношусь к ним, чем к своим индивидуальным потребностям.

Тогда человек постоянно ищет, к кому бы примкнуть, и не очень хорошо себя понимает. Он испытывает неудовлетворенность, но не понимает, откуда она берется: вроде бы я делаю все как все. Но я индивидуальный организм, и иногда мне нужно не то, что всем. При патологическом слиянии эта возможность теряется, и дискомфорта становится больше.

Что происходит, когда такой патологический механизм слияния разрушается? Прежде всего человек испытывает очень сильную злость: его отделяют от чего-то большего, чем он сам, от того, что давало ощущение безопасности и комфорта. Можно было ни о чем не думать и тратить меньше сил, а теперь появляется дифференциация. Второе переживание — одиночество: я отделен от других людей. Часто оно сопровождается депрессией.

Вы, наверное, знаете это по переживанию первой несчастной любви, когда близость нарушена и человек остается как будто равен сам себе. Вроде бы это прекрасно, но при этом постоянно ощущается дефицит другого, пустота, потеря энергичности, ненаполненность. Разрушение «мы» сопровождается одиночеством и злостью. Если пройти эту стадию и пережить эти чувства, можно прийти к большему ощущению себя, сепарироваться от группы и окружения.

Следующий механизм — интроекция, о котором мы говорили вчера. В окружающем мире таких людей много. С одной стороны, они могут казаться столпами общества: они декларируют важные вещи. Но гибкости и легкости во взаимодействии с ними обычно немного, потому что не очень понятно, где за этими штампами сам человек, где его непосредственная живая психическая реакция на события. Интроекты часто имеют очень ограничивающий характер. Как правило, у людей с большим количеством интроектов были властные, строгие, доминантные мамы: ни шагу влево, ни шагу вправо; шаг влево — попытка к бегству, прыжок на месте — провокация.

Когда разрушается патологический способ, связанный с интроектами, человек начинает ощущать много неуверенности. Какой-то интроект расшатывается и уходит, а на его месте прежде всего обнаруживается пустота: у меня нет ничего другого, что я мог бы себе предложить. Было определенное клише, которым я постоянно пользовался. Чувство пустоты и неуверенности часто необходимо прожить, чтобы дальше появился собственный способ, которому можно доверять в этой ситуации.

Можно вернуться к тому же интроекту и сказать: «Хорошо, это правильный интроект, я его беру». А можно изменить его, включить в него дополнительные варианты. Но переживание пустоты и неуверенности постоянно сопровождает разрушение интроекта.

Есть еще один вариант: когда интроективные процессы разрушаются слишком быстро и непонятно, что получается взамен. Это иногда называют эйфорическим эффектом, эйфоризацией. Было что-то, за что я очень держался, что составляло мою систему ценностей. Потом я, например, попал в другую среду, на какой-нибудь тренинг и, не очень понимая, зачем это делаю, быстро разрушил то, что составляло основу и устойчивость. Это может вызвать очень сильное, почти гипоманиакальное состояние. Я переживаю себя свободным от прежних опор. Внешне это выглядит эффектно: человек очень энергичный, немного сумасшедший, с горящими глазами. Сил действительно много, потому что он быстро, не очень понимая зачем, отказался от того, что было его корнями и связями.

Это уже больше относится к терапии. Когда мы в терапии беремся разбирать интроекты, разжевывать их, во что-то конвертировать, важно понимать, что они обслуживали и какие переживания защищали. Просто сказать человеку «не делай так», не понимая, зачем это было нужно, — не лучший вариант. Не стоит говорить клиенту: «Ты всю жизнь общаешься с родителями, а они ужасные люди, переставай с ними общаться, будем искать что-то другое». Это может иметь серьезные последствия. Разбор должен быть медленным и не тотальным.

Следующий механизм — проекция. Все, думаю, слышали и знают, что проекция — это когда вы замечаете в других людях то, что не очень хотите видеть в себе. Вы наделяете их качествами, которые сами в себе не признаете. Но это не только механизм, позволяющий от чего-то избавиться. Он помогает разбираться в других людях, предугадывать, какие они и что с ними происходит.

Без проекции было бы невозможно человеческое общение. Когда я вижу, что человек плачет, включается проекция: я понимаю, что ему грустно, ему плохо, и у меня появляется эмпатический ответ, я начинаю ему сочувствовать. За счет проекции возникает связь с другим человеком. Она необходима для функционирования кино, театра, искусства вообще: мы можем спроецировать на картину или спектакль какую-то часть собственной жизни и испытать сильное эмоциональное состояние. В отношениях с людьми это позволяет лучше ориентироваться и понимать, что с человеком происходит.

При этом мы проецируем не просто так. Несмотря на то что располагаем в другом человеке части собственной психики, которые не очень осознаем или отщепляем, проекция всегда ложится на что-то в нем. Это достаточно энергичный механизм, более энергичный, чем конфлюенция. Он сильно обслуживает коммуникацию и дифференциацию. Когда я смотрю на вас и вижу серьезные лица, а затем начинаю всматриваться и различать, я понимаю, что серьезность у всех совершенно разная. Так можно увидеть разных людей, их эмоциональную неоднозначность и считать через это их ответы.

Если проекция становится тотальной и человек постоянно живет в проецировании, с ним происходит следующее: он обнаруживает в других все то, что не хочет видеть в себе, а себя начинает чувствовать идеальным. Во мне нет ничего, что мне не нравится, — все это находится в других людях. Так легко прийти к крайности преследования, к паранояльной позиции: у других все не так, они не так живут, не так сидят, не так лежат, а я все делаю правильно и хорошо.

В патологическом варианте этот механизм обрекает человека на одиночество. Я все время располагаю в других людях нечто, что одновременно притягивает и отталкивает меня, и никак не могу быть с ними вместе. Для работы с проекцией и в жизни, и в терапии необходим обратный ход: посмотрев на человека и решив, что видишь в нем грусть, злость или недоверие, нужно присвоить себе, что ты тоже в этот момент можешь это испытывать. Если вы можете обнаружить это в себе, то сможете найти с человеком общий язык, приблизиться к нему. Если не можете — будете все время оставаться на дистанции.

Это касается не только проекций на другого человека. Год назад я ездила на машине по Москве и вдруг поняла: куда бы ни ехала, передо мной все время оказываются мусоровозы. Как ни перестроюсь, все равно впереди мусоровоз, а от него, понятно, подванивает. Несколько дней я так ездила, потом подумала: наверное, нужно поискать какой-то собственный мусоровоз, что-то свое, что где-то подванивает. И почему-то мусоровозов удивительным образом стало поменьше. А мусоровоз нашелся? Ну а то. Если поискать, всегда найдется.

Точно так же бывает с реакцией отвращения: что-то вызывает его вовне, а потом можно поискать в себе что-то такое подванивающее. Похожим образом часто работает и реакция злости. Когда вы ходите и вам всё время попадаются агрессивные компании, вы постоянно видите, что люди дерутся, и живёте с ощущением, что мир жутко небезопасный, что вокруг всё время что-то происходит, — это тоже повод вернуться к себе и поискать: что со мной происходит, что с моей агрессивностью, на кого я агрессивен.

Бывает привычка вместо того, чтобы сесть на удобное место, сказать себе, что на самом деле мне не хочется сидеть там, где приятно, что мне и здесь хорошо. Это постоянное действие, направленное на уменьшение своей психики, своих желаний, на развитие сомнений в себе. Так можно хронически пребывать в неуверенности. Или, например, трудно договориться с партнёром о какой-то форме близких отношений — и тогда можно начать отказываться от этих отношений. Вследствие этого в баню всё время будет то нога, то голова, то тошнота: ведь рискнуть и что-то сделать — это сложное действие.

Так может появляться патологическое чувство вины, тотальная вина. Вообще вина — достаточно хороший механизм переживания: если я почувствовал, что что-то сделал и нанёс ущерб другому, я могу попросить прощения или понять, как компенсировать ущерб. Тогда моя вина может быть пережита. Но бывает, что она становится тотальной, способом просто наказывать себя. Я уже ничего не предпринимаю, чтобы что-то изменить, компенсировать человеку нанесённый ущерб, а просто недоволен собой и наказываю себя этой виной. Тогда это становится ретрофлексивным действием: я всё время прижимаю себя и делаю себе всё хуже и хуже.

Когда такой ретрофлексивный механизм начинает разрушаться, у человека прежде всего освобождается довольно много силы, чтобы поменять что-то вовне. Вместо того чтобы неудобно сидеть и терпеть, хочется пойти и что-то сделать. Эта интенсивная энергия, устремлённая вовне, может человека очень сильно перевешивать. Уже не хочется ничего терпеть, а хочется всё делать. Только я заметил, что у меня какое-то удержание, — надо сразу его разрядить. Только почувствовал, что чего-то не договариваю, — перебью и немедленно всем всё скажу.

Это действительно высвобождающее действие, но важно видеть, что иногда оно может быть избыточным. В какой-то момент можно потерять возможность вообще что-либо удерживать. Но, мне кажется, это хорошая история: когда механизм начинает трансформироваться, первое время он по определению выглядит избыточным. Это похоже на физическую нагрузку. Я решила бегать, два раза побегала — и теперь болят ноги. Нагрузка оказалась неадекватной. Так же и с психологическими механизмами: человек всё время был сдержанным, удерживался, а начав вести себя иначе, поначалу делает это неловко и как будто чрезмерно. Потом это регулируется со временем.

Когда вы работаете в терапии, важно не стараться сразу остановить человека и вернуть его в рамки. Скорее стоит поддержать его в возможности выражать то, что у него есть, и искать способ, наиболее подходящий ему и той среде, в которой он находится. При разрушении ретрофлексии поиск способа — очень важная задача терапии. Нужно, чтобы это был не просто выплеск, а действие, помогающее человеку выразить и реализовать свою потребность.

Способ всегда уникален, потому что он связан с конкретным человеком. Нам может казаться, что человек как-то плохо разряжает свою ретрофлексию, чего-то не дорабатывает. Но если он уже на грани своих возможностей, уже вкладывается и занимается этим, то его способ может быть именно тем, который ему сейчас доступен.

Был пример на одной из конференций, где разбирали открытый случай. У клиента пять лет шёл классический психоанализ: он лежал на кушетке. В какой-то момент терапевт просто обернулась назад и увидела, что клиент на неё смотрит. Он сказал ей: «Привет». Для него это было очень ценное действие, разрядка его ретрофлексии, хотя внешне это было всего лишь приветствие. Но именно для этой ситуации и этого клиента это было большое движение. Важно доверять тому, что, когда человек начинает разворачивать свою ретрофлексию, появляющийся способ ему подходит. Возможно, он не подходит вам как терапевту — и тогда стоит задуматься об этом.

Последний механизм, которого хочется коснуться, — эготизм. Он часто присутствует и проявляется и в группах, и в терапии. Эготизм включается, когда уже достаточно много энергии направлено на удовлетворение потребности, но вы не вкладываетесь в это удовлетворение до конца: будто оставляете немного энергии про запас. Это нужно, чтобы сохранять контроль.

Такой способ можно увидеть, например, во время секса с любимым партнёром. В какой-то момент вы ложитесь так, чтобы он не увидел у вас какую-то некрасивую складочку. Вы всё время немного остаетесь в контроле, до конца себя не отпускаете, продолжаете за собой присматривать, что-то прикрываете. Или после оргазмической разрядки сразу натягиваете одеяло, чтобы партнёр не дай бог не посмотрел на вас раздетую или раздетого. Контроль всё время сохраняется, и человек себя не отпускает, хотя определённое действие, безусловно, выполняет.

Но у эготизма есть и плюсы. Это очень важный механизм, потому что в некоторых ситуациях нам необходимо что-то делать, одновременно обращая внимание на то, что происходит вокруг. Например, если вы играете с ребёнком на площадке, где рядом играют другие дети, вы можете полностью увлечься игрой и не заметить происходящего рядом. А там может слишком сильно раскрутиться карусель, дети могут куда-то залезть — нужно сохранять безопасность, за кем-то присматривать. В этом случае эготизм полезен: вы одновременно находитесь с человеком и смотрите, что происходит вовне.

Этот механизм появился неспроста. Если бы мы всё время целиком погружались во всё, что нас увлекает, то в какие-то моменты попадали бы в опасные ситуации. Если я всё делаю с потерей контроля, то могу просто раствориться в том или ином действии. Важно, что я могу что-то приостановить, продолжать действовать, но при этом осматриваться вокруг. Это важная функция выживания, контроля и обеспечения безопасности.

Когда эготизм используется патологически, он сильно уменьшает удовольствие от жизни. Сильное, хорошее удовольствие можно пережить, когда я целиком вовлечён в действие или контакт. Часто люди говорят: «Я делаю всё, что мне нравится, стараюсь, вроде бы получаю удовольствие, но всё время есть ощущение, что я не до конца в это вложился. Как будто у меня остались силы и что-то нереализованное». Это последствие эготизма: жизнь никак не становится более раскрашенной, всё словно остаётся в пастельных тонах. Игрушки вроде те же, но какие-то не очень. Вроде я полностью включён, но что-то всё равно остаётся в остатке.

Важно задумываться о том, что адекватность и неадекватность — это то, чем вы себя измеряете. У вас есть какой-то эталон, и хорошо бы с ним сверяться. Если ты встал, спустил штаны и начал бегать, можно потом спросить: это было адекватно или нет? Кто-то скажет: «Да, нормально, хорошо», а кто-то: «Было странно, лучше бы ты этого не делал. Радость можно было выразить по-другому». Тогда появляется возможность свериться.

Важно проверить, не является ли эта адекватность внутренней установкой, которая не позволяет что-то делать. Можно пробовать понемногу, не так импульсивно, проверять разные этапы: уже встал — так, сейчас буду; подожди, не надо, давай подумаем, что ещё может быть. Мы очень социальные существа, живём в довольно жёстких рамках, поэтому представление о собственной неадекватности часто сильно преувеличено. Граница нашей адекватности как будто смещена. Понятно, что это было нужно, чтобы мы выросли приличными людьми. Но того количества контроля и сдерживания, которое мы демонстрируем в обычной жизни, для установления отношений зачастую просто не нужно.