Привязанность и зависимость

У нас сегодня предпоследняя лекция интенсива. Интенсив в разгаре, группы рабочие, и темы, которые мы до этого поднимали, начинают переплетаться между собой: становится понятна общая фигура интенсива. Эта лекция, наверное, собирает всё, что постепенно подходило к этому дню, как пазл.

Лекция с Галей Каменецкой называется «Привязанность и зависимость» — о двух феноменах гештальт-терапии и жизни. Теоретические знания интересно рассматривать применительно к конкретным ситуациям, поэтому будем приводить примеры и посмотрим, что из этого получится. У нас есть план, но, возможно, мы творчески от него отойдём. Вы тоже можете на это повлиять: задавайте вопросы в специально отведённые моменты или прямо с места. Спонтанный вопрос нас тоже обрадует.

Прежде чем говорить о зависимости, важно поговорить о привязанности. Эти два феномена существуют рядом друг с другом. Когда мы будем их описывать, мы, возможно, вас немного запутаем, но не потому, что хотим запутать: переплетение этих тем помогает каждой из них ярче высветиться. Фигура невозможна без фона, а фон — без фигуры.

Наверное, нет человека, который хотя бы немного интересуется психологией и не сталкивался бы с термином «привязанность». Давайте разберёмся, что это такое, зачем оно нужно, как устроено и как нарушается.

Заслуга в развитии теории привязанности принадлежит британскому учёному Болби. Часто что-то очень хорошее и гениальное получается из того, что человек пропускает через собственный опыт. С Болби произошла именно такая история. Он родился в аристократической семье, в то время европейский мир ещё не был настолько детоцентрирован, как сейчас. До семи лет Болби воспитывала няня, с родителями он мало общался. Семья была состоятельной, хорошей, но затем его отдали в школу, где он тоже изрядно мучился. Позже он поступил в медицинский колледж, стал врачом и фанатично занимался исследованием человека.

Болби догадался, что опыт, в котором человек вырастает, потом никуда из психики не девается. Способы, или паттерны, отношений, которыми человек будет пользоваться всю жизнь, формируются очень рано.

Привязанность — базовая потребность человека. Иногда я буду говорить «ребёнок», а иногда — «человек», потому что невозможно говорить о привязанности в отрыве от теории развития. Каждый ребёнок нуждается в привязанности, и у каждого человека существует внутреннее, заложенное стремление искать взрослого, который на этапе младенчества обеспечит заботу, внимание и удовлетворение потребностей. Иначе мы просто не можем выжить: ребёнок без включённости в него другого взрослого не выживает.

Механизм развития привязанности очень ранний. Кому-то больше повезло со взрослыми рядом, кому-то меньше. У тех, кому повезло, привязанность хорошо формируется с первых дней рождения. Она складывается из базовых отношений с матерью — лучше всего, конечно, с матерью. Если её замещают другие люди, это уже более сложная история, но она тоже может быть вполне счастливой.

Привязанность формируется на нескольких уровнях. На первых этапах, иногда это называют первым уровнем привязанности, она складывается на физическом уровне. Ребёнку важно, чтобы его брали на руки, разговаривали с ним, смотрели ему в глаза. Я часто опираюсь здесь на свой клинический опыт: доказано, что мамы детей, страдающие послеродовой депрессией, берут детей на руки в три раза реже. Поэтому послеродовую депрессию важно лечить: это хорошо и для мамы, и для младенца. Ребёнку необходимо часто чувствовать тепло, тело, запах взрослого, получать отклик на свои физические потребности.

На втором уровне ребёнок имитирует поведение привязанности взрослого. Компоненты привязанности поддерживаются через подражание, похожесть, через переживание некоторой идентичности.

На третьем уровне, примерно к трём годам, формируется переживание принадлежности и верности. Ребёнок начинает демонстрировать желание обладать объектом привязанности. Те, кто воспитывал детей, помнят период, когда ребёнок ходит и говорит: «Это моя мама». Объект должен быть сильно присвоен.

Четвёртый уровень — желание чувствовать, что ты кому-то важен. Не только самому обладать кем-то, но и переживать, что я кому-то принадлежу. Пятый уровень, самый приятный и романтический, — любовь. Но любовью всё не заканчивается. На шестом уровне формируется психологическая привязанность: желание делиться с другим своим внутренним миром, содержанием переживаний и ощущений. Это гораздо больше, чем всё предыдущее.

Если всё складывается благополучно, формируется здоровая привязанность. Таких людей, по современным данным, немного: согласно исследованиям британских учёных 2000 года, здоровыми формами привязанности обладают менее 20% взрослых людей в популяции — примерно 15–18%. У остальных формируются другие варианты.

Одна из первых форм — невротическая, или тревожная, привязанность. Когда мы говорим о формах привязанности, можно обозначать и механизмы, через которые они формируются: то, как с ребёнком обращаются, чтобы у него сложился тот или иной способ отношений. Тревожная привязанность формируется, в частности, в результате родительского пренебрежения, попустительства, когда у ребёнка нет объекта, который помогал бы ему справляться с переживаниями.

Тогда мы сталкиваемся с огромным конгломератом сложных чувств, часто разнонаправленных и болезненных. Психика всё-таки хорошо устроена: чтобы справиться с сильными чувствами, мы от них дистанцируемся, а в тяжёлых формах — диссоциируемся. Но затем любое минимальное оживление или приближение в отношениях снова поднимает эти сложные чувства к границе переживаний.

Это оживление прежде всего переживается как боль. Помните, как отходит анестезия после лечения зубов: сначала появляется очень неприятное ощущение. Так же оживают переживания. И чтобы не чувствовать эту боль, мы отодвигаемся от всего обратного: лучше ничего, чем боль. Чтобы выдерживать боль, нужно достаточно много ресурсов.

Следующая патологическая, дисфункциональная форма — амбивалентная привязанность. Это быстрое, внешне немотивированное приближение, а затем такое же отдаление. Например, человек где-то ходил, потом вдруг говорит: «Я тебя люблю», обнимается, а спустя время неожиданно спрашивает: «Ты зачем пришла?» Такое происходит не только в кратком контакте, но и в более длительных отношениях.

Амбивалентная привязанность обычно формируется, если ребёнок развивается рядом с нестабильными взрослыми, которые сами демонстрируют подобное поведение. Это может быть эмоциональная неустойчивость или разные формы психической патологии у взрослых: сначала взрослый очень сильно любит, затем меняется настроение, раздаётся телефонный звонок — и он уже очень сильно не любит. Особенно если ребёнку ничего не объясняют и внешне никакой причины для перемены не видно.

Здесь полезно понимать, что такое созависимость. Например, я получаю телефонный звонок, и моё состояние меняется. Мой ребёнок напрямую не взаимодействует с человеком, который мне позвонил, но оказывается зависим от моего состояния. Моё состояние изменилось из-за звонка, а его состояние меняется через меня. Так же это может происходить в отношениях с различными веществами: я употребляю алкоголь, а другой человек сам не употребляет, но зависит от того, сколько я выпил, как меняется моё настроение под воздействием алкоголя.

Последняя форма — дезорганизованная привязанность. Это сложная история, потому что она формируется, когда человек живёт в условиях выживания. В такой ситуации обычная невротическая привязанность уже не нужна: отношения строятся через страх, необходимо, чтобы тебя боялись. Как правило, такие формы привязанности складываются в условиях длительного жестокого обращения с человеком.

Механизм формирования привязанности двухфазен. Маленький ребёнок, если мамы нет в комнате, плачет, напрягается, кричит, машет руками и ногами. Особенно это заметно у младенца до трёх месяцев, когда ещё много гипертонуса. Но вот взрослый входит, берёт ребёнка на руки — и тот улыбается, обмякает. В привязанности есть фаза напряжения и фаза расслабления.

Если потребность младенца, человека или клиента угадана правильно, если мы смогли распознать, что именно ему от нас нужно, и дать это в той или иной форме, то мы физически встречаемся с расслаблением. Мы как-то плавали на корабле, и дети замерзали. Они по очереди приходили ко мне греться. Я сам не особенно тёплый человек, но было видно: сначала ребёнок прислоняется, какое-то время дрожит, а потом понемногу расслабляется, прямо обмякает. Со взрослыми происходит то же самое: мы не слишком отличаемся от детей.

Что полезно делать, чтобы двигаться в сторону более здоровой привязанности? Понятно, что выросло — то выросло. Как говорила одна коллега, когда я учился в ординатуре по психиатрии: «Пересадку головы не делаем». То, что сформировалось, сформировалось, и с этим нужно жить, это нужно обживать. Но всё-таки можно выстраивать альтернативные дисфункциональным механизмы существования.

Прежде всего, важно учиться распознавать язык потребностей. Несколько лет назад на одном терапевтическом мероприятии я увидела, как терапевт во время сессии выходит с клиентом на улицу и разговаривает с ним на ходу. Я спросила: «Саша, почему ты с ним ходишь?» Она ответила: «Я поняла, что, когда он сидит, вообще не может говорить о себе. А когда двигается, лучше рассказывает». Она не пыталась подогнать клиента под привычную ей форму, а нашла способ, который подошёл именно ему. Не знаю, как у них шло дальше, но это выглядело очень впечатляюще: они нашли форму существования и двинулись в ней.

Важно обучать и ребёнка, и взрослого выражать своё эмоциональное состояние словами, описывать внутренний мир. Также важна способность вместе с другим человеком переживать радость и веселье. В нашей культуре страдать мы умеем хорошо, а вот о том, что для веселья тоже нужно выдерживать определённое напряжение, знаем гораздо меньше. Смех, веселье, юмор — универсальные психотерапевтические механизмы, важные и для детей, и для взрослых.

Ещё важна способность к эмпатии. Есть сложный термин — эмпатическая индивидуализация. Это возможность переживать и осознавать то, что происходит со мной в ответ на состояние другого человека, но при этом оставаться в своей жизни и в собственном состоянии. Например, я могу чувствовать грусть рядом с грустящим человеком, но не быть ею поглощённым. Это не моя грусть: я, допустим, сейчас устойчив и даже радостен, но понимаю, как бывает такое состояние, потому что оно случалось и со мной.

Эмпатическая индивидуализация — это возможность, оставаясь в своей жизни, сочувствовать, сопереживать, ощущать что-то рядом с другим человеком. Это терапевтический навык, который, я думаю, к восьмому дню интенсива у вас уже немного сформировался.

Важно человеку дифференцировать свои желания. Если я начинаю подменять их, то заимствую чужие. И тогда никогда не наступает насыщение. Если я не знаю, чего хочу, то как я буду насыщаться? Если я не знаю, что хочу пить, я ем всё подряд, а насыщения нет: остаётся дискомфорт. Я всё чаще тянусь к холодильнику, но вместо насыщения возникает просто ощущение переполненности, тяжести. Эти состояния часто путают: кажется, что ты насытился, а на самом деле просто набросал в себя всего.

Это физиологическая метафора, но в эмоциональной сфере происходит то же самое. Я чего-то хотел от человека, но не понял, чего именно, и согласился на то, что есть, на то, что он даёт. Вроде бы что-то получил, но хожу жутко недовольный, постоянно испытываю дискомфорт. Всё это связано с недифференцированностью. Есть хороший анекдот про ёлочные игрушки: и цвет тот, и форма та, и размер правильный, но не радует. Тогда их несут обратно в магазин. Вот это и есть недифференцированность, ненасыщаемость.

Очень важный момент: попадая в зависимое состояние, вы ищете некую единственность. Думаю, это всем знакомо по первой влюблённости. Видишь человека и думаешь: «Ну всё, теперь с ним вся жизнь, вся судьба. Всё, что я буду делать, буду делать вместе с ним». Тяга к тому, чтобы объединить всё в одном человеке, заканчивается разочарованием. И это ещё хороший вариант. Если я не разочаровался, может возникнуть сильная злость: «Ну как же так, почему ты не даёшь мне всего?»

При этом человеку в таком зависимом состоянии недоступно переживание собственной беспомощности. Невозможно принять, что я где-то беспомощен, и тогда я направляю все силы на то, чтобы изменить ситуацию. Я могу имитировать беспомощность: например, подволакивать ножку, чтобы меня подняли на руки, — но не чувствовать её по-настоящему. Имитация поведения и внутреннее переживание — разные вещи.

Есть ролик на YouTube про собачку, которая ползёт на передних лапках, а задние у неё волочатся. Она делает это настолько убедительно, что кажется настоящим инвалидом. Кто-то, особенно жалостливый, даже выключает ролик, не досмотрев. А в конце собачка вскакивает и спокойно бежит на четырёх лапах.

Если говорить не о собачке, а о людях, они могут очень сильно себя саботировать. У меня была пациентка, которую я показывала студентам на спецкурсе по психиатрии. У неё всё болело, не было сил, было ужасно тяжело. Единственное, что она могла делать, — три часа в день крутить велотренажёр. Я ни на каком этапе своего физического здоровья не могу крутить велотренажёр три часа, тем более представить, что это можно делать с телесными болями. Картина была достоверной — и женщина очень выносливая.

Критериев здесь много, но этих трёх вполне достаточно, чтобы понять, в каком состоянии вы оказались. Единственность можно заметить, например, на группах, когда вы говорите: «Я хочу разговаривать только с этим человеком. Если он не хочет, то больше ни с кем не буду». То есть я хочу получить что-то только от него и ни от кого другого. Это можно маркировать как приближение к зависимому состоянию или уже нахождение в нём.

Поведение с другими людьми в таком состоянии вообще богато и увлекательно. Мы демонстрируем весь его спектр и на группах, и в жизни. Например, у человека возникает сложность во взаимоотношениях, но он не хочет её впускать. Какая защита часто появляется, когда вам что-то говорят, а вы не хотите это слышать?

Можно обидеться, но тогда вы уже услышали и впустили это в себя. Можно обесценить: сказать, что не ждал такого обесценивания или что человек несёт ерунду. Но бывает, что люди просто не понимают: им повторяют раз, два, три, а в голове ничего не связывается. Это такой защитный механизм: я просто туплю по полной программе. Иногда это связано с тем, что попали в какое-то очень болезненное место, и защита сработала.

Но бывает, что это неосознаваемый способ пристроить другого человека объяснять, что он имел в виду. Он начинает разжёвывать свою фразу, делать то, что вообще должен был бы делать я. И чем больше я туплю, тем сильнее он разжёвывает. Получается зависимая картинка: тот, кто объясняет, начинает зависеть от того, кто не понимает. Ему приходится стараться всё больше, а другой всё не понимает и не понимает. И отпустит он его, наверное, только когда скажет: «Ой, хорошо, спасибо, я всё понял». Так выстраивается зависимая среда отношений.

Для человека в зависимом состоянии характерны и такие прекрасные чувства, как жалость. Отношения зависимости часто строятся на жалости: «Я тебя жалею, поэтому остаюсь с тобой». Жалость удерживает людей вместе. Я не могу чего-то сделать, потому что другой несчастный, его надо погладить, пожалеть. Ну ладно, сглочу то, что мне неприятно. Так и возникает жалость в отношениях.

Другое состояние — саможалость. Я жалею не другого, а начинаю упиваться жалостью к себе. Вроде бы достаточно признать, что я сейчас не в ресурсе, что у меня что-то не получается. Но я продолжаю жалеть себя, и ценностью становится уже не возможность восстановиться, а возможность бесконечно гонять эту балалайку, играть на саможалости.

В отношениях у саможалости тоже прекрасная функция. Сидит мужчина и всё время рассказывает, какой он не мужик: не сильный, работа не та, вообще всё не так. Женщина слушает его, слушает и начинает убеждать, что всё в порядке. Включается спасательская деятельность: она переубеждает его, объясняет, что всё нормально. А потом может отчаяться и просто пойти работать. А он продолжает себя жалеть, потому что ничего делать не нужно: вокруг и так всё работает. Саможалость прекрасно вызывает изменения в среде.

Если есть отношения, которые вас связывают, это будет их только развивать. Важно понимать, что отношения двух людей строятся только тогда, когда существуют два отдельных человека. Когда ты постоянно меня достраиваешь, это как раз отношения зависимости. Мне сложно выдерживать, что между нами есть дистанция.

Сейчас на интенсиве важно обнаружить, что есть отдельные люди, но при этом они могут взаимодействовать друг с другом. Тогда мы можем не дополнять друг друга, а контактировать и договариваться. В зависимых отношениях нет договорённости: там есть только вынуждение другого делать что-то, что мне необходимо. Я не говорю: «Слушай, я хочу от тебя вот этого. Если не получу сейчас, сколько нужно подождать? А если вообще не получится, скажи прямо — тогда я буду искать кого-то другого, кто сможет мне это обеспечить». Договорённость возможна тогда, когда есть ощущение, что перед тобой целостные люди, а не те, кто достраивает друг друга.

Миф о двух половинках — это именно миф. Никаких двух половинок не существует. Мне нравится метафора одного сексуального семейного терапевта из книги «Супружеская страсть»: пара — это две лодки. Не два человека в одной лодке, а две лодки, которые плывут вместе.