Об отношениях

Доброе утро. Сегодня у нас второй день третьей конференции, и самое время поговорить об отношениях, о стыде, о вине, о зависимости и, может быть, о каких-то более ресурсных, приятных вещах. Меня зовут Игорь Игнатский. Меня зовут Елена Баева. Мы тут шутим, что всё, что бы мы сегодня ни сделали, в какой бы неловкий момент ни попали, будет иллюстрацией к нашей лекции. Это освобождает много энергии: мы чувствуем себя достаточно свободно. Если мы, например, ошибёмся или что-то случится, вы увидите, как мы проживаем стыд. И если что, можем сказать: «Вот, пожалуйста, всё по теме».

Громче? Ещё громче? Вот так хорошо. Уже опять неловко: «Игорь, коллеги, слишком тихо говорите». Как неловко. Собственно, это, возможно, одна из самых страшных вещей в нашей лекции. Но мы думаем, что будут и вещи полегче.

Рабочее название нашей лекции — поиск баланса между отношениями с собой и отношениями с другими. Иначе говоря, это, может быть, продолжение вчерашней лекции: мы будем говорить о возможном балансе между индивидуацией и принадлежностью.

Когда мы размышляли над содержанием лекции, мы пришли к выводу, что контакт сам по себе возможен только тогда, когда встречаются двое людей. В контакте возможна встреча, но она не всегда происходит свободно. Иногда отношения заходят в тупик или приводят к последствиям, которые нам неприятны. Тогда мы можем говорить о зависимости — о ситуации, в которой мы чувствуем себя недостаточно свободными в отношениях.

С другой стороны, было бы неправдой утверждать, что отношения могут быть исключительно свободными. Первые, максимально зависимые отношения в нашей жизни — отношения матери и ребёнка, когда ребёнок ещё не рождён и полностью зависит от матери. Можно сказать, что жизнь — это путь от полной зависимости к относительной независимости, или к свободе.

Работая в реабилитационных программах с зависимыми, я пытался понять, что является противоположностью зависимости. Казалось бы, независимость. Но это не так, потому что независимость не всегда предполагает свободу. Человек может быть независим от чего-то, но при этом не быть свободным в своих отношениях, в жизни, в выборе того, куда идти и чем заниматься.

Как это связано со стыдом, как он появляется и какую роль играет в способности чувствовать себя относительно свободным, быть собой в присутствии другого, не предавать себя? Основная сложность конфликта стыда заключается в том, чтобы выбирать: как сохранять себя рядом с другим и в то же время оставаться социально адаптированным, приспосабливаться к тому, как другому рядом со мной.

Потому что такими, какие вы есть сами по себе, во всей своей наготе, голой правде и противоречивости, вы тоже будете не слишком выносимы в контакте. Поэтому роль стыда заключается в том, что человек тренирует, ищет бесконечный баланс социальной адаптации. В воспитании ребёнка стыд играет важную роль.

Напомню порядок возникновения чувств-саморегуляторов. Мы знаем три основных регулятора: страх, стыд и вину. Страх регулирует нашу безопасность. А стыд и вина именно в такой последовательности возникают в наших переживаниях, в формировании аффективной структуры. Стыд и вина — уже категории человеческого.

Стыд возникает при обнаружении себя. Стыд — это вообще граница себя. Если вина — это граница другого, то есть если я причиню другому боль или ущерб, я буду чувствовать вину, то стыд — это прежде всего ощущение себя, граница себя. Таким образом, стыд ограничивает меня, как будто обрамляет мою самость, создаёт границу.

Если я удерживаю эту границу, то удерживаю некоторое напряжение себя, сохраняю некоторую тайну себя. Эта тайна оказывается заманчивой. И наступит момент, если ситуация или присутствие другого это позволит, когда я смогу довериться, открыть эту тайну, немного раскрыться, рискнуть, стать открытой и уязвимой. Тогда стыд, который до сих пор позволял всё это удерживать, как будто консервировал моё возбуждение, даст ему выплеснуться. Я надеюсь, что это будет аромат моей личности, потому что всё это смогут увидеть. Но это мой риск. Таким образом, стыд — это граница себя.

О вине можно сказать так: если человек сильно стыдится, он думает примерно: «Кто я после этого?» Здесь акцент на том, что будет со мной, кто я, если веду себя таким образом. Вина — это акцент на том, что я делаю: не что происходит со мной, а что происходит с другим, каковы мои действия и как я сам к этому отношусь.

Стыд, вина и страх остаются чувствами, которые регулируют нас и наши отношения. Мы можем стать физически независимыми от других — например, я уже независим от мамы, — но это не означает, что мама не может сделать мне настроение. Это не значит, что она не может, в кавычках, помочь мне захотеть расслабиться, что-нибудь употребить или кого-нибудь. В этом смысле, конечно, можно сказать, что во всём виновата мама. Или терапевт, клиент, супервизор, близкий либо далёкий человек.

Но во всех этих случаях возникают чувства, которые настолько сильно влияют на отношения и на нас самих, что мы оказываемся как будто бы в прямой физической зависимости, хотя о физической зависимости речь не идёт.

Придётся обратиться к знаниям о развитии младенчества, наших чувств и представления о себе. Я буду опираться на концепции Даниэля Стерна, Эрика Эриксона и других исследователей теории развития — и одновременно вести к тому, как всё это происходит у взрослого человека.

Для стыда особенно важны возрастные периоды, когда он актуализируется и наиболее сильно влияет на переживание себя и регуляцию в контакте: это возраст от двух до четырёх лет и подростковый возраст. Традиционно считается, и Эриксон указывал на это, что формирование стыда как регулятора связано с переживанием орально-мышечной стадии развития. Ребёнок становится самостоятельным: в буквальном смысле может сам стоять.

Когда он начинает стоять на своих ножках, он удаляется от мамы, и таким образом обозначается тенденция к автономии, к некоторой независимости и отделённости. Это сепарационная тенденция, обнаружение себя отдельного от мамы — автономного, самостоятельного, независимого. Слово «я сам» характеризуется тем, что мы уже переживаем себя отдельно. Граница нашего тела и присутствие себя в мире уже не так плотно связаны с мамой.

В возрасте от двух до четырёх лет в основном обозначается психофизиологическое переживание себя и стыда себя: «Чтобы папа меня тоже заметил». Формируется субъектная самость. Это самость, в которой регуляцию меня осуществляет другой. Глаза другого — мамы, папы, социума — становятся моей регуляцией.

Если я совершаю что-то неподобающее, а стыд, как и вина, является категорией конвенции, то есть мы договариваемся, что некоторые вещи будут неприличными, моя самость регулируется другим. Поэтому стыд пока принадлежит другому человеку, ещё не мне. Мне не стыдно, пока ты мне это не скажешь.

Многие, к сожалению, так и остаются на этом этапе развития. Пока я не увижу в глазах другого осуждение, критику, недовольство, этот особый взгляд, потому что стыд — это в основном глаза, я буду творить всё, что хочу. Напоминаю: это возраст двух-четырёх лет. Если вы видите взрослого человека с таким принципом саморегуляции, отправной точкой будет осознавание, что он переживает себя в возрасте двух-четырёх лет.

Последний этап, чтобы завершить мысль Стерна: когда уже не другой регулирует меня, а я регулирую себя сам, наступает после четырёх лет. Маленький человек попадает в переживание своей самости как автономной, отдельной категории, способной регулировать близость и дистанцию. Ребёнок уже способен скрывать. А как он скрывает? Он врёт. Немного искажает реальность, начинает иметь небольшие тайны.

У маленького человека появляется способность не всё выкладывать в контакт, не всю свою самость, а образовывать зону возбуждающей таинственности: «Я тебе не скажу». И тебе, конечно, будет очень любопытно, что именно я не скажу. Эта категория самости у Стерна называется вербальной самостью.

Всё то, что ребёнок уже способен скрывать от родителя, образует так называемый период безмолвного ужаса детства: я уже маме не прозрачен. До этого мама меня считывает, а в вербальном периоде я уже не прозрачен. И я накоплю огромный материал, который, понятно, вытесняется в психике ребёнка и с которым потом приду на психотерапию.

Если посмотреть на это, можно увидеть, что стыд выполняет некоторую работу. Так же, как есть работа горя, есть работа стыда и работа вины. Это чувства, которые помогают нам саморегулироваться. Но если мы слишком в них завязаем и не можем самостоятельно с ними обходиться, если застреваем, условно говоря, на периоде около двух лет, то регуляция действительно остаётся в руках другого.

А значит, другой автоматически получает над нами некоторую власть. Вопросы власти, с одной стороны, остаются ключевыми в зависимых отношениях, с другой — прекрасно поддерживают эти отношения. Зависимые и созависимые отношения в данном контексте хорошо поддерживаются не любовью, не определённой работой отношений, а чувствами вины и стыда. Эти чувства помогают регулировать отношения и удерживать людей вместе.

Примеры можно увидеть в терапии, юриспруденции, медицине: люди длительное время куда-то ходят, им от этого не легче, но и не хуже, зато они чувствуют себя более-менее комфортно. Потому что сама мысль о том, чтобы выйти из отношений, особенно дискомфортных, оказывается ужасающе страшной.

Широко распространённый пример — «бьёт, значит любит». Женщина живёт с мужчиной-алкоголиком, который, напившись, колотит её, но она от него не уходит. А если уходит, то через какое-то время снова выходит замуж — и второй муж оказывается алкоголиком. Потом, если повезёт развестись и разойтись с ним, она может выйти замуж в третий раз. Муж не бьёт, не бьёт — и вдруг начинает пухнуть. Извините, что это? Непонятно. Проективная идентификация? Я думаю, да. Судьба? Можно сказать и так: от судьбы не уйдёшь. Но на самом деле у человека мало понимания того, что происходит с ним и с другим в отношениях.

Теперь о чувстве вины. Это прекрасное, замечательное чувство, которое помогает оставаться в долгу — разумеется, всё это в кавычках. Оно помогает быть в долгу перед мамой, женой, мужем. И в этом смысле вина помогает нам оставаться связанными с кем-то.

В латыни «addictus» — это тот, кто в римском праве был продан за долги. Он утрачивал свободу, потому что был должен настолько много и всем, что не мог этого отдать, и поэтому становился рабом. Это прекрасная метафора любого зависимого или созависимого поведения.

Если смотреть на вину и стыд с точки зрения гештальт-терапии, интересно, что эти чувства напрямую связаны с некоторыми механизмами защиты. Например, вина хорошо связана с интроекцией: существуют некоторые интроекты, правила, которые как будто удерживают или помогают аргументировать происходящее. Например: «Бьёт, значит любит», «Отношения в семье должны быть закрыты», «Нужно быть скромным, стыдливым». Это вещи, которые могут поддерживать насилие и зависимость в семье.

Или, например, проекция — механизм, который прекрасно помогает знать, чего на самом деле хочет и что любит другой человек. «Ты замёрз, иди оденься». Это связано с угадыванием, с присвоением себе знания о том, что происходит с другим человеком. Другой при этом тоже может на это вестись, действовать и говорить: «Да-да, мама, соглашаюсь с тобой». И это может быть мама, папа, терапевт или кто-то ещё.

Когда мы с Игорем готовились к лекции, мы распределили, кто какой полюс будет поддерживать, и потом шутили, что сведём вас с ума. Игорь поддерживает полюс близости и отношений, а я — полюс автономности и целостности. Мы так и олицетворяем эти полюса здесь.

Я продолжу о стыде и вине. Важно, что это человеческие регуляторы, они делают нас людьми. Это тонкая грань человечности. Стыд — более глубокое, раньше формирующееся и более тяжёлое переживание, чем вина, всегда и в любом случае.

Студенты часто путаются в этих переживаниях и подменяют одно другим. Вина встречается чаще, а вокруг стыда много защит, потому что стыд — непереносимое переживание. При чувстве вины можно что-то сделать: узнать причину, попросить прощения, компенсировать, предпринять какое-то действие. Когда вы попадаете в переживание стыда, сделать ничего нельзя. Нужно мужественно переживать стыд. Мы ещё немного расскажем о стратегиях.

Если вы обнаруживаете у клиента конфликт вины, глубокое чувство вины, связанное с чем-то неконвенциональным, то стыд связан с переживанием предательства себя, грубого нарушения проживания своей самости. И это как раз невозможность обрести индивидуацию, автономию, целостность себя, ценность себя, самоуважение. Если я не способна на все эти переживания, на этот риск и это мужество, то всегда буду находиться в отношениях зависимости и созависимости.

Чувство вины может помогать регулировать отношения с другими, но также может тормозить индивидуализацию, то есть выделение себя из общества. Отличие себя от других скорее будет тормозиться стыдом. Индивидуальность — это понимание своей разности с другими, и именно здесь мы можем встретиться со стыдом.

Например, человек задает себе вопрос: «Как я мог это сделать?» — с ударением на слово «я». С большей вероятностью он стыдится. А когда человек спрашивает: «Как я мог это сделать?» — он, скорее всего, переживает вину. Эти вещи важно различать, потому что в зависимости от того, с чем мы имеем дело, будут разными и стратегии, и подходы. Нужно понимать отправную точку: что перед нами в первую очередь.

При этом ни вина, ни стыд чаще всего не встречаются изолированно. Они существуют в соединении, переплетении, определенном соотношении. В разные моменты мы можем иметь дело с разными проявлениями. Если чувство стыда токсично, избыточно, человеку особенно важно оказаться в ситуации, где достаточно доверия.

Человек, который стыдится, постоянно проверяет отношения. Он может провоцировать другого на пристыживание и смотреть, не произойдет ли это. Поэтому работа с сильно зависимыми и созависимыми людьми очень сложна: они интенсивно проверяют, будут ли их стыдить. Если они замечают стыд, то говорить о нем, по понятным причинам, не могут и просто исчезают из контакта.

Но если человек не исчезает, удерживается в контакте, проживает стыд и появляется возможность об этом говорить, именно здесь возникают отношения. В контакте неожиданно появляется много энергии, возможность вместе что-то создавать. Возникает даже возможность любви в отношениях вместо зависимости. Тогда люди могут создавать что-то вместе, не зависая в конфликтах раннего развития или в поиске того, как отдать неоплатные долги.

Важно отличать стыд от вины и от других чувств еще и потому, что внешне разные переживания могут выглядеть одинаково. В глубоком стыде, который погружает человека в изоляцию и одиночество, он выглядит спокойным, замороженным. Это глубокая остановка: как будто человек проглотил кол. Так же может выглядеть переживание ужаса. Однако стратегии работы здесь совершенно разные, и нужно распознать, что переживает клиент или человек напротив.

Если человек находится в ужасе, мы создаем условия, которые его успокаивают и помогают выявить причину ужаса. Мы переводим ужас в тревогу или страх, ищем, что именно человека испугало, и создаем поддерживающие условия, даем достаточно безопасности.

Если же человека парализует не ужас, а стыд, выбирается прямо противоположная стратегия. При стыде мы никого не успокаиваем. Наоборот, мы помогаем человеку разблокироваться, предлагаем ему сделать усилие по легализации своего состояния и активно переживать реалистичность себя в присутствии другого.

От терапевта здесь требуется определенный уровень эмпатии. Нужно еще распознать, на каком уровне человека заклинило в этом стыде. Если это довербальный уровень, то и эмпатия должна быть довербальной, в какой-то мере сливающейся. Это не ситуация «я знаю, что ты знаешь, что я знаю». Мы можем молчать, смотреть друг на друга, но я оказываю тебе довербальную эмпатическую поддержку.

Если человек способен говорить об этом, мы при помощи слов легализуем то, что заставляет его переживать высокий уровень стыда, желание исчезнуть, и принимаем эту легализацию с уважением. Стыд — сигнал о том, что что-то пошло не так: я доверился, рискнул, оказался уязвимым; кто-то увидел ту зону, которую я собирался скрыть; я подвергся разоблачению и в этом месте парализующе стыжусь.

Важно сказать и о таком переживании Self, как ложное, фальшивое Self. Чаще Кендер и Кофт называют это грандиозным нарциссическим Self. В практике часто встречается путаница. Человек может переживать серьезный стыд, потому что не хотел разоблачаться в какой-то зоне, хотел оставить ее приватной, интимной, таинственной, но поспешил с раскрытием, рискнул, оказался уязвленным и не нашел достаточной поддержки, отклика в поле, уважительного отклика.

Стыд — это категория уважения и ценности. Люди, мучающиеся чувством стыда, переживают дефицит внутренней ценности, у них возникают проблемы с самооценкой. Обычные клиенты, приходящие к нам в кабинет, говорят: «У меня проблемы с самооценкой», — и они правы. У них есть дефицит ценности себя и недостаток самоуважения, которое помогло бы в ситуации несоответствия мнению окружающих сохранить себя.

В таком случае речь идет о нормальном стыде: человек не хотел раскрываться, разоблачаться, рискнул, не встретил резонанса — и ему стыдно. Совершенно другое происходит в работе с нарциссически ориентированными клиентами, когда мы имеем дело с расстройством грандиозного Self.

Self — это самость, и у нее могут быть разные качества. Self может быть искаженным, раздутым, ущербным: «Я самый несчастный». Оно может быть мегаломаниакальным: «Я самый великий». Оно может быть смещенным, проецированным. С Self происходят разные вещи, которые делают переживание самости и себя нереалистичным.

Терапевт — тот человек, который постепенно приводит переживание себя, свое Self, к реалистичности. Когда мы работаем с грандиозным Self, клиент кричит: «Вы меня повергаете в токсический стыд, вы меня осуждаете, мне с вами больно и страшно». Он начинает уходить из терапии, враждебно смотреть, ругаться — просто потому, что я, например, предлагаю ему реалистично признать свое тело, свой возраст, морщинки или жир на животе. Это может касаться телесного совершенства или определенных проявлений в отношениях: когда я просто прикасаюсь к человеку, реалистично отражаю его проявления и предлагаю это исследовать. Грандиозное Self будет кричать и...