Лекция 9

У нас тут спор возник: это радостное сообщение или горестное? Мы завершаем. Сегодня день завершений. Я, похоже, в меньшинстве: только три лица улыбнулись. От радости или от горя — что вызывает сообщение «мы завершаем»? Кто завершает, а кто нет; кто, может быть, и не начал. Давайте немного поговорим про завершение. В конце всегда набирается много тем — вам это знакомо и в терапии, и в группе. Кажется: давайте всё успеем, всё сделаем. Но так обходиться с собой не очень удобно: всё время чувствуешь себя лишённым. Что ни выберешь, всё равно от чего-то отказываешься. А можно ли чувствовать себя по-другому?

Я вчера думал, что, наверное, надо рассказать про время. Остаётся немного времени — или много? Смотря как его прожить. Вроде целый день, а вроде всего лишь один день. Можно уже вычеркнуть этот день и считать, что всё равно ничего не получилось: по сравнению с остальными восемью один день кажется незначительным. А может оказаться значительным. Вот об этом я и думаю рассказать.

Мы с Андреем специально не готовились. А что, собственно, готовиться? Это и была наша подготовка: специально не готовиться. Разошлись, не готовились, подошли.

А я думал немного про конкуренцию. Это редко бывает — нормально о ней поговорить. Как вам со стороны: мы со Славой конкурируем? Да? А в чём это видно? И кто побеждает? Хотя побеждать ещё рано. Это такая нежная, профессиональная конкуренция. Редкий знаток заметит нюансы продолжения или непродолжения темы.

Когда мы со Славой реально конкурировали, у нас был определённый уровень доверия. Что мешает конкуренции? Страх: сделаешь что-нибудь, скажешь — и тебя уничтожат, либо ты уничтожишь другого. Когда мы проходили эти этапы и потом действительно конкурировали, получались очень хорошие лекции — и по тексту, и по последствиям. Выходишь после такой лекции, общаешься, и тебе приятно, и мне приятно. В этом есть очень ценная свобода творчества.

Но самое грустное в том, что это нельзя сделать один раз и навсегда. Нельзя однажды пройти конкуренцию и потом постоянно быть в ней свободным, двигаться без усилий. Потом снова не хочется признавать то, что вообще-то было. Если мы проходим конкуренцию, появляется и другой пласт — соотношение и сотрудничество. Это как живая и мёртвая вода.

В тренерской команде, а команда у нас большая, тоже идут эти процессы. Они могут идти прямо, а могут косвенно. На это можно обращать внимание. Но недостаточно просто сказать человеку: «Ты конкурируешь». Иногда надо увидеть ситуацию целиком, как фотографию.

Конкуренция бывает очень заметной. Вспоминается сценка: кто-то танцует, а сзади на фоне пробегает женщина со шваброй — и очевидно, что она становится гораздо значимее выступающих. Есть и такой способ конкуренции: обыграть всех остальных, постояв рядом с самым главным. Вышел, постоял около него — и уже что-то произошло. Хотя самый главный всегда относителен.

Это касается не только вас. Однажды была юбилейная конференция МГИ, в 2001 году. Когда-то все начинали одной группой, а затем образовалось три-четыре института, разделились. На конференции все собрались и сели на сцене. Данила, один из директоров другого института, начал говорить о том, как важно продолжать. Знающие люди уже смеялись: профессионалы умеют лёгким штрихом обозначить многое.

Конкуренция сама по себе нормальна, без неё невозможно двигаться. Но она может стать убийственной, просто разрушать отношения. Если вы боитесь конкуренции и не вступаете в неё, отношения всё равно зависают и разрушаются. Если же вступаете с целью убрать, уничтожить другого, то выход видится только один: или я выиграю, или меня уничтожат, пристыдят, и я останусь один в этом положении. Как будто кому-то обязательно надо исчезнуть.

У Бейтсона есть термин «схизмогенез». Он описывает паттерны взаимодействия, в которых поведение одного человека усиливает определённое поведение другого. В конкуренции таким паттерном может быть симметричная эскалация. Как в «Скотном дворе» Оруэлла: все животные на ферме были равны, но некоторые были равнее других.

Симметричная эскалация — это паттерн, в котором каждый пытается оставить за собой последнее слово, обозначить, что он «ровнее» предыдущего товарища. Поведение одного усиливает такое же поведение другого. Если я прыгаю в длину, второй тоже должен прыгнуть: кто дальше. В коммуникации это выглядит так: я говорю, что должно быть вот так, а второй отвечает: «Да-да-да, должно быть вот так». Содержание может быть одним и тем же, но важно, кто именно это сказал, кто поставил точку в разговоре.

Договориться о том, кто поставит точку, сложно, поэтому точка всё время переставляется. Содержание не меняется, но растёт сила воздействия: громкость голоса, количество добавленных слов. Есть слова, которые почти ничего не добавляют к содержанию, но усиливают эмоциональное значение: «на самом деле», «очень», «в натуре». Или: «Больше вам, проклятые буржуи, я ничего не скажу».

Расставание тоже может переживаться как убийство: я ухожу из отношений. Человек остаётся в памяти, и иногда это ещё хуже — вы продолжаете бороться с ним в своём воображении.

Признание — непростой процесс. Его можно сделать формально: «Да, дочка, признаю», «Да, сынок, признаю», — но за этим не будет движения. Или я заранее знаю, что сильнее оппонента, и снисходительно разрешаю ему сказать последнее слово: «Ну давай, говори, мне пора». Внешне я будто бы уступаю, но внутренне всё равно знаю, что сильнее и крупнее. Так можно сделать другого маленьким и всё-таки выиграть конкуренцию. Но это фальшивое признание, и оно может быть даже хуже.

Иногда в супервизии человек боится, и супервизор пытается его поберечь: «Всё хорошо, как здорово у тебя палец двигался». Но человек чувствует отношение и не может принять это. Его гладят, а он понимает: что-то не то, и доступа к этому «не то» нет. Честнее сказать: «Моё мнение другое», а не «Ты не то сделал». Тогда появляется возможность понять, как с этим быть.

Для меня выход — через уважение. Если я разговариваю с двухлетним ребёнком, он тоже достоин уважения. То, как он себя ведёт, — его жизнь; он так поступает доступными ему способами. Конечно, я могу быть сильнее, но как личности мы равны.

Почему конкуренция часто не заканчивается? Потому что невозможно проиграть. В голове крепко сидит идея игры с нулевой суммой: если один выиграл, второй обязательно проиграл. А проигравший — лузер, то есть проигравший; это переживается как унижение или исключение, как будто он больше ни на что не имеет права. Проиграть настолько опасно и непереносимо, что человек никогда не признаёт такой результат. Даже если фактически проиграл, может сказать: «А я и не играл», «Съел что-нибудь не то», «Тебе случайно повезло» или «Я тебе поддался».

Из-за неприятного ощущения унижения люди часто вообще не идут в конкуренцию, не проверяют себя. Есть способ, который называют «выиграть конкуренцию, не участвуя в ней», но это совсем не выигрыш. Это значит всё время жить с этой мыслью, не проверив своих сил. Конкуренция может помочь понять свой реальный размер на данный момент. Если я это понимаю, то могу на это опираться.

Когда такой опоры недостаточно, появляется то, что называют синдромом самозванца: голова большая, а ноги маленькие. Чуть наклонился — и падаешь, потому что центр тяжести высоко, а опоры нет. Тогда страшно проверить, кто я. Например, сказать: «Я терапевт», «Я супервизор», «Я тренер». При этом я могу быть опытным или неопытным, сонным или внимательным — в каждый момент разным. То, что я где-то ошибаюсь или что-то делаю плохо, не отнимает у меня моей идентичности. Я всё равно терапевт, какой есть. Если плохой — учусь. Но если не признаю, что ошибаюсь, учиться никогда не начну.

Тогда результаты своих ошибок приходится приписывать чему-то другому: например, организаторам интенсива, которые поставили неудачную терапию не в то время, поэтому она не получается. И наоборот: если что-то получилось удачно, это будто бы потому, что интенсив такой или здесь сказали работать, а я ни при чём.

Если есть устойчивая опора на то, что я терапевт, клиент может меня обесценивать, ругать, злиться. И это тоже процессы, которые сопровождают его и в жизни, и здесь. С ними можно столкнуться и поизучать их. Ничего особенно приятного в том, что тебя обесценивают или на тебя злятся, нет. Но это жизненные процессы. И это чувства, которые можно пережить, даже если они очень сильные. Хотя «всего лишь чувства» — не совсем верно: чувства и есть качество жизни. Отсутствие чувств — отсутствие жизни.

У нас были обширные планы на последнюю лекцию. Мы думали пригласить всех лекторов, которые читали, чтобы как-то завершить вместе этот лекционный процесс. А про конкуренцию можно ещё сказать несколько технических вещей, чтобы ориентироваться в группах.

Есть предметная конкуренция — когда мы конкурируем за что-то. Она достаточно рано закладывается, примерно в четыре-пять лет: кто быстрее бегает, кто лучше что-то делает. Ребёнок может не быть самым быстрым, но ценить своё достижение. То же с рисованием. Многие перестают рисовать именно потому, что рисовали, старались, а им из заботы говорили: «Что же ты нарисовал? Тут ничего не понятно». И всё. Потом на группах предлагают рисовать, а люди отвечают: «Нет, мы не будем, у нас ничего не получается». Да что там должно получиться? Что получится, то получится. Всё равно будет что анализировать.

В динамике развития группы есть так называемая фаза контроля, когда распределяются роли. Чтобы двигаться в отношениях, нам нужно понять, кто есть кто. Это место борьбы за место и возможности договариваться. Потом этот процесс должен остановиться, потому что через какое-то время такие отношения устаревают и перестают быть важными, а группа должна перейти дальше.

Есть такая техника — позы «собака сверху» и «собака снизу». Можно быть очень умным, но тебя может поставить на место любой ребёнок: у него есть своя власть. «А почему? А что это? Да не подходит мне это. Что это было?» В какой-то момент процесс выравнивается. Мы все оказываемся в одинаковой ситуации — ситуации признания и непризнания. И если быть в этом свободнее, можно как-то определить и себя.

У терапевтов тоже была такая тема: когда внутреннее признание неустойчиво, ты сильно зависишь от внешнего. Это сложное место. Даже когда тебе дают признание, ты не можешь его принять, не веришь. Как в анекдоте: «Доктор, я букву “А” не выговариваю». — «Но вы же сейчас сказали». — «Ой, не утешайте». Это работа: возвращаться к группе, обсуждать. Признание не свалится с неба, это непросто — вот так встречаться и признавать другого. Может быть, проще всего это видно в спорте. Хотя и там не везде, особенно когда ты допинг выпил.

У меня был пример из турнира по теннису во Франции. В финале турнира для подростков до четырнадцати лет один из финалистов должен был выйти и скончался. Стали проверять — у него оказалось вещество с сильным снотворным и аллергическим эффектом. Выяснилось, что папа мальчика, который вышел в финал, подсыпал это всем соперникам, и его сын выигрывал.

Вот он получил победу, вот он выиграл. Но что он сделал с этим мальчиком? Теперь мальчик понимает, что это не его победа. Он вообще-то выиграл, но это не его. Если цель — просто выиграть конкуренцию, это одно. А если понять, кто я, — другое: у меня хороший удар справа, я хорошо закручиваю смэш. Важно не просто выиграть, а понять, кто я, и опираться на это.

Мне когда-то помогала старая еврейская пословица: упавший человек никогда не встаёт с пустыми руками. Мы можем что-то из этого взять. Я вижу: вот тут другой силён, и я могу взять это себе. А могу обесценить: «Да это фигня». Но тогда и у меня этого тоже нет.

С признанием непросто, особенно когда становишься чуть взрослее. Если вернуться к родительским фигурам, самый сложный период — подростковый: «Я сам, я уже всё могу, достаточно». Я должен признать себя самостоятельным. Но я всё ещё нуждаюсь в признании родителя, а значит, я маленький. Маленьким быть не хочется.

Хотел тебе предложить закончить идею и перейти к какой-то другой форме лекции. Сейчас начало одиннадцатого, и я не знаю, какая это будет форма. Я прислушиваюсь и чувствую, что мне надоело рассказывать. Пускай они расскажут. Может быть, вам есть что сказать, а то что-то всё мы да мы.

— А мы наслаждаемся. Спасибо вам. — Последние минуты. Давайте про последние минуты. — Спасибо, да, последние минуты, кстати. Не знаю, есть ли кому что сказать.

Просят, кстати, завершать отношения. Но отношения не завершаются. Вы не сможете сделать вид, что не видели этого человека: он у вас остаётся. Мы можем завершить какой-то эпизод жизни, но это, к сожалению, проблема. Вот вы собрались здесь — сто шестьдесят человек. Теперь все в памяти. Некоторые ещё и в Facebook.

Может быть, правда, чуть-чуть про завершение. Хотя я не знаю: если мы сейчас начнём завершать, будет велик соблазн решить, что всё уже закончилось. Вы придёте на группу и начнёте прощаться с первых минут. Попрощаетесь и будете думать: а что ещё делать? Ещё прощаться? Но это действительно проблема, которая возникает. Попрощались со своим супервизором, идёте — и как будто труп лежит: вроде все расстались. Что делать вообще? Я же с ним попрощался. Ау, вылезай.

Мне кажется, если рассматривать завершение, то можно ведь и не прощаться: можно гадость какую-нибудь сказать человеку — он вас будет долго помнить. Но прощание — важный процесс завершения. Один из способов не прощаться и не завершать — вообще не вступать ни в какие отношения. Второй хороший способ — уехать намного раньше. Уехать, вообще ничего не начав, или начать, а потом, как только понимаешь, что это сложный процесс и всё действительно начинается, сразу уйти. Чтобы не началось.

Как в шутке: «Дайте выпить, а то сейчас начнётся». — «Оплатить когда?» — «Ну вот, началось». Быстрее налить, а то начнётся. Четвёртый раз налили — значит, что начнётся? Ну, началось.

Но я о другом: это тоже нормально, и мы уважаем такое решение — уехать, не завершать таким способом. Вопрос в том, что, если в терапии мы начинаем об этом думать, у человека это может стать способом, из которого нет выхода. Тогда во всех процессах не появляются способы остаться в этой сложной точке.

Можно, например, завершать весь день, а можно что-то сделать и в конце завершить, а можно не завершить. В общем-то, все варианты хороши — не знаю, какие подходят вам. Посмотрите сейчас на то, что с вами происходит. Можно, наоборот, всё напихать в себя.

Я помню первое своё впечатление от шведского стола на интенсиве. Там всё было, а у нас-то в Советском Союзе ничего не было. Выходишь — и это было зрелище. Кто с пакетиками приходил, а у кого пакетика не нашлось, тот в карманы запихивает. Вот пирожное в кармане: ты его есть не будешь, но есть ощущение, что у тебя всё хорошо, что ты не пропадёшь и потом его съешь. Причём уже никуда не лезет — даже в карманы.

Может быть, стоит плавно приступить к процессам завершения, а не разгоняться в темах. Можно к концу поднять такую тему. Мне кажется, мы уже достаточно разогнались, чтобы сделать несколько штрихов к завершению.

Время устроено так, что иногда маленького кусочка достаточно для свершения чего-то очень значимого, а целой кучи часов не хватает ни для чего. Всё зависит от процесса, от того, как вы проведёте это время. От качества его проживания процесс зависит в большей степени, чем от количества. Важно скорее понять, осознать, что удалось и как это было, а не просто опять наесться или не наесться.

У нас достаточно времени для работы, целый день. Вполне можно сделать что-то, на что вы, может быть, ещё не рискнули. Вспомните первый день интенсива: он был просто громадный. Потом всё ускорялось, ускорялось. Сегодня тоже будет очень большой день, если подходить к нему медленно и чувствовать: да, это есть, это я могу взять, это мне не подошло. Так и завершается: я беру то, что подошло, а это — не очень.

В любых отношениях у вас сегодня будет много таких процессов: завершение с супервизорами, с терапевтами, с процесс-группами. Мы думали, что, раз все уже собираются уезжать, лучше бы до ужина всё завершить. Но решили оставить всю структуру такой, какой она была. Обычно в последний день процесс-группа перемещается наверх, но нет — мы оставим полностью прежнюю структуру. Мне кажется, это будет…