Лекция 4

Не всегда возможно изменить небо. Хотя говорят, когда Путин приезжает сюда, небо меняют. Можно было бы пригласить Путина, но, думаю, это не очень хороший вариант: у него другие задачи. В общем-то, мы как таковому государству не особо нужны. Те люди, которые начинают о себе задумываться и что-то пробовать, любому государству не очень нужны.

Если вы знаете историю, то помните, что, когда гештальт-терапия начиналась и развивалась в Соединённых Штатах Америки, первые группы тоже не особо приветствовались государством. Тогда была эпоха маккартизма: развитие социалистических идей постоянно преследовалось. И как только люди собирались кучкой больше пяти человек, в этом видели какую-то коммунистическую опасность. Достаточно бредово, но единственным местом, где люди могли как-то собираться, был Солен.

Солен был территорией, принадлежавшей одному миллиардеру. Он просто сказал: «Ребята, приезжайте, только оплачивайте какие-то коммунальные расходы». Солен стал родиной для всех: там собирались и Хруф, и представители самых разных течений — от шаманов до мистиков. Из этого котла многое начиналось.

Ладно, я как-то не туда ушёл, но это всё из-за погоды. Когда-то давно у нас был интенсив в лесу, и там негде было прятаться, поэтому мы работали под зонтиками. Мне кажется, это вполне романтично. Была прикольная фотография: кто-то снял сзади, идёт лекция, два человека стоят под дождём, а вокруг сплошные зонтики. Мне кажется, на нынешней точке нашего движения это как раз характерно: пора уже понимать что-то про свои зонтики. Если у вас нет зонтиков, выходите сюда. Хотя, конечно, далеко.

Сейчас будем плавно переходить к психологической части. Психологический процесс тоже меняется с течением времени. Когда мы какое-то время находимся в отношениях, что-то происходит в начале, что-то — в середине, что-то — в конце. Мы наблюдали, как движется интенсив: в начале возникает некоторое возбуждение, стремление сделать лучшее. Особенно это заметно по терапевтам: они очень стараются с самого начала, потому что думают, что, если будут стараться, обязательно начнёт происходить что-то хорошее. Наивность — нет, скорее ответственность.

Но терапия — специфический род занятий. Терапевтический процесс не является культурой действия, и его результат не зависит от количества действий, которые вы успели совершить за единицу времени. Например, от того, сделали ли вы пять техник за час. Совесть терапевта не измеряется часами и плотностью занятий, как в физкультурном прошлом: сколько действий удалось вместить в определённое время. При правильной организации занятий все задействованы и постоянно что-нибудь делают. Но терапия — это всё-таки культура переживаний, а не действий.

Переживание — психологический феномен. Его сложно увидеть или обнаружить. Мы скорее знаем про себя, что что-то переживаем, и можем предположить, что переживает другой человек. Но измерить это в единицах трудно, потому что переживание — непрерывный процесс. Опыт — это то, что с нами происходит. И терапия — процесс, в котором что-то происходит с переживаниями.

Поэтому и время в терапии течёт специфически. Есть психологическое время — не то, которое мы измеряем по часам, а то, которое переживаем. Час может казаться вечностью, а может оказаться недостаточным. Одно мгновение может быть настолько наполнено, что привнесёт огромный смысл. Какая-то фраза, сказанная за секунду, вдруг что-то меняет и по переживаниям ощущается как очень многое. Это называется инсайтом.

Для меня когда-то первым сильным инсайтом стала поездка на интенсив. Я приехал с более академическими знаниями и представлениями. Сел за столом, рядом был директор института Данила Хломов. Мы ели вдвоём, потом он взял и облизал тарелку. Я первый раз приехал, сижу и думаю: директор какого института? Чему там вообще обучают? Это было совсем что-то другое. И это оказался сильнейший инсайт: я начал задумываться, в чём живу, какими нормами руководствуюсь, кто их написал, для чего они нужны. А он просто сказал: «Знаешь, что-то вкусно».

Иногда путь к инсайту очень долгий. Чтобы достать кусочек бриллианта, требуется перерыть десять тонн породы, встречаться не один год. Здесь нет волшебства: всё приходит, когда должно случиться. Правда, нам часто не хватает времени, хочется побыстрее. В этом смысле медицинский подход понятнее: мы с чем-то сталкиваемся, диагностируем это — и надо убрать.

Мы говорили вначале о страхе. Если человек боится и страх ему мешает, кажется, что его можно убрать. Хотя, если подумать, самый большой страх — быть бесстрашным. Медицинский подход укладывается в привычную логику: есть причина и следствие, есть болезнь, которую мы как-то назвали. Хотя болезнь — не то, что у нас буквально есть: не лежат же у меня в кармане две болезни, одну из которых можно убрать. Но наше мышление устроено так: есть что-то, мы это называем, и, когда называем, оно как будто приобретает форму и границу. У вас простуда — пейте лекарство. Простуда, лекарство, лечение. Если простуду лечить, она вылечивается за неделю, а если не лечить — проходит за семь дней. Но сама логика понятна: есть простуда, от неё есть лекарство, я лечусь, пью лекарства. Мы привыкли так жить и так мыслить.

В терапии другая логика и другой образ мышления. Есть что-то, что происходит, есть некий процесс. Даже простуду можно описать как процесс. Когда вы ощущаете простуду, то переживаете что-то в теле: возможно, ломоту, расщеплённость, телесную несогласованность, не считая симптомов вроде насморка или головной боли. Если спросить, как вы себя чувствуете, вы, скорее всего, ответите: «Плохо». Но если спросить, что вы сейчас ощущаете, вы будете описывать телесные реакции.

А чувства по отношению к тому, как ощущается ваше тело, могут быть другими: раздражение, досада. Но вы обычно об этом не задумываетесь, потому что знаете: у вас простуда. Вы даже найдёте объективную причину: посидел под кондиционером. Эта причина объясняет, почему с вами происходит то, что происходит, и дальше вы привычным способом с этим обращаетесь. Но в терапии мы рассматриваем сам процесс и переживания, которые присутствуют прямо сейчас, в нашем поле.

Когда сталкиваешься со сложностью, перестаёшь слышать другого, хочется что-то сказать — и возникает нарушение диалога. Появляются неприятные переживания. Но интересно, что мы уже не раз это испытывали и знаем: что-нибудь всё равно выйдет, что-нибудь получится. А когда не знаешь, что говорить, можно растеряться и просто выключиться. И чем сильнее направляешь себя продолжать, тем хуже: происходит замыкание.

Для терапевтов это очень частая ситуация. Терапия — творческий процесс, существующий для того, чтобы в нём появлялось что-то новое. И в нём очень часто бывает так, что мы не знаем, что делать. Можно применять заготовленные техники, но они всё равно не работают и не дают результата, которого хотелось бы. Или просто не знаешь, что дальше: заканчивается репертуар приёмов и методов.

Когда-то одна ученица говорила: «Мы вот эту проблему у неё вылечили, и эту вылечили, и эту. Чего она всё ко мне ходит?» Как будто терапевту, чтобы нормально себя чувствовать, нужна проблема, с которой надо работать. Иначе он не знает, что делать, возникает неловкость и стыд: я на виду и при этом не подготовился. Если держаться медицинской модели, всё именно так: есть болезнь, а я не знаю, что с ней делать — собираю консилиум врачей и так далее. Или, как принято за рубежом: вот вам панадол. Там всё лечится панадолом, и стоит это недёшево.

В терапии другой способ мышления. Если я не знаю, что делать, это характеристика нашего процесса. Потому что ничего не делать невозможно. Даже если я сижу и молчу, я всё равно что-то делаю. При этом могу переживать неловкость и стыд оттого, что не знаю, что делать. Из стыда можно начать совершать какие-то действия, а можно допустить то, что происходит, и исследовать процесс: что же такое случилось, что текст из головы выветрился? Что это за характеристика нашего процесса, что вдруг стало нечего сказать?

В этот момент всё равно возникают чувства. В терапии мы исследуем переживания, даём им быть. Если текст из головы исчез, чувства остаются. Если я в трезвом уме и доброй памяти, если осознавание ещё работает, я могу заметить, что происходит со мной, когда я не знаю, что делать. И могу заметить, что происходит с другим человеком, когда я не знаю, что делать.

Забавно: выходит лектор, не знает, что говорить, стоит и молчит. Интересно, что чувствует аудитория, когда видит, что лектор не знает, что говорить. Можно сказать: «Побудьте с этим». Когда терапевт не знает, что делать, он спрашивает: «Что ты чувствуешь?» Когда ему отвечают, он всё равно может не знать, что делать, и снова спрашивает: «А сейчас что ты чувствуешь?» И тогда, сами понимаете, чувства возникают. Потому что что с ними делать — это уже другой вопрос.

Когда мы с тренерами обсуждали тему, думали поговорить про стыд. То, с чем мы здесь столкнулись, как раз и есть феномен, который будет последовательно возникать и который можно рассматривать прямо здесь. Одно дело — читать о таких вещах в книжках, другое — сталкиваться с ними.

Помните первую трёхдневку? Тогда вам откликнулась фраза о фазе закрытых глаз. Это когда выходишь и что-то рассказываешь, даже очень откровенно, но совершенно не видишь, кому рассказываешь и для чего. Поэтому реакция другого тоже не важна. Но происходит ещё более страшная вещь: ты открываешь глаза и видишь, что напротив тебя кто-то есть. А терапевт видит, что перед ним тоже кто-то есть, и понимает, что ты ему уже что-то рассказал.

Если говорить о стыде, одно из определений связано с дистанцией. Когда сразу выпаливают какие-то важные темы, клиент говорит о себе — это очень быстрое сближение. Чтобы избежать того, что при этом может возникнуть, хочется сразу вскочить в отношения, оказаться очень близко. Но тогда ничего не видно и чувствовать тоже довольно сложно.

Чувство стыда присутствует не только у клиента, который что-то о себе сказал и понял, что сказал. Оно присутствует и у терапевта: ему ведь что-то сказали, он это услышал, и ему тоже нужно как-то с этим быть. Если есть стереотип действия, с этим надо немедленно что-то делать. Но здесь это всего лишь характеристика очень быстрого сокращения дистанции.

Представьте, что я сейчас начну здесь раздеваться. Я стану виден. Вы будете о чём-то думать, и я буду думать о том, как вы смотрите: о моём теле, о родинках, обо всём этом. Я уже не смогу думать о наших отношениях — это просто невозможно. Все эти переживания говорят о большой скорости сближения.

Даже вопрос в начале: «Что ты чувствуешь?» — предполагает близкую дистанцию. Человек должен сказать что-то про себя, а доверия ещё нет, мы ещё мало знакомы. И клиент может рассказать историю из защищённой позиции: рассказываю, но не вчувствуюсь в неё. Чтобы вчувствоваться, нужно пройти некоторый путь доверия.

Тогда и возникают паузы. Вроде бы все сделали всё честно: клиент рассказал историю, которую хотел рассказать, терапевт услышал и предпринимает какие-то действия. Но что-то не происходит. В медицинской модели это нормально: «Раздевайтесь, я вас осмотрю». Отсюда и представление, что, если я иду к психологу, значит, должен рассказать ему всю подноготную, всю правду, как бы болезненно это ни было. Я всё рассказал, доктор, теперь лечите меня.

В медицинской модели так и происходит: я при этом не присутствую, меня осмотрели, поставили диагноз, назначили лечение. А в терапии работает другое: когда мы разделяем свои переживания и переживаем их, они меняются. Не так, что мы сделали технику, она сработала и что-то убрала. Не так: «У вас страх — значит, делаем это упражнение, и всё наладится». Нет, не наладится, потому что важен другой человек.

Хотя бывает то, что в Штатах называли бомбом-терапией: возникают очень эффектные, прорывные чувства, человеку становится легче. Если долго что-то держать, оно вырывается. Но такой эффект длится несколько часов, иногда даже минут: стало легче, но ничего не меняется, потом всё опять будет набираться. Поэтому идут на лайф-спринты и другие подобные мероприятия: вырвались, покричали, посидели вместе, почувствовали облегчение — «о, какая радость». А дальше что?

Другая крайность — долго всё пережёвывать и не позволять своим чувствам появляться, не обращать на них внимания. Здесь возникает область советов: «У тебя эдипов комплекс, всё понятно». Ну вот, теперь понятно — а что с этим делать? «Иди убей папу, тебе легче станет». Да ни хрена не легче. Способов что-то убрать много. Физически, наверное, не получится, потому что уголовная ответственность. А так — выключил, и всё: будем делать вид, что этого нет. Прекрасно. Но это всё равно что-то говорит про отношения, про человека. В этом всегда участвуют двое.

Когда мы имеем дело с чувствами, с психологической реальностью, она живёт по другим законам. Если вы хотите быстро выкопать яму, то чем быстрее копаете, тем больше будет яма. А если хотите избавиться от страха, путь совершенно другой: чем больше вы от него избавляетесь, тем сильнее он становится. Психологическая реальность существует по парадоксальным законам.

Страх скорее уменьшается, если вы развиваете собственную силу и позволяете страху быть, если замечаете его. Не насильно убираете, не преодолеваете страх смелостью по принципу «где страшно — туда и прут». Одно из самых смелых действий — говорить о том, чего боишься, сохраняя чувствительность. Потому что можно и здесь соскочить: «Я боюсь», — и с какой-то гордостью это заявлять. «Я стыжусь». А присутствие при этом сразу теряется.

Почему мы обращаем внимание на тело? Потому что можно что-то сказать, но, если ты отсоединяешься, ничего всё равно не происходит. Изменения случаются не тогда, когда мы пытаемся что-то изменить, не тогда, когда стараемся стать кем-то другим, а когда признаём реальность такой, какая она есть. Когда замечаем происходящее и даём ему происходить. Тогда что-то и меняется — когда мы находимся в процессе.

Важно не количество действий и не то, сколько техник вы выполнили за час, а то, насколько вы присутствовали в том, что происходило. Поэтому, даже если вы просидели час молча, это не значит, что он был бесполезным. Это может оказаться одним из самых сильных впечатлений за всё время интенсива. А может и не оказаться — если с этим ничего не делать, не осознавать.

Любое действие может быть уходом. Можно много говорить — и это будет уход. Можно молчать — и это тоже будет уход. Само по себе это не плохо, если понимать: зачем я сейчас так делаю? Если я в этом участвую. Как раз парадоксальная теория изменений Бейсера говорит: если вы что-то делаете, а ничего не меняется, нужно остановиться и посмотреть, что происходит. И тогда начинает что-то происходить.

Но остановиться очень сложно. Я ещё не очень доверяю себе в том, что могу остановиться и не произойдёт ничего ужасного. А что ужасного? Ну, почувствую я что-то. Были у нас разные истории, но мы с ними справились.

Терапевт без своих техник и приёмов становится беззащитным, уязвимым, потому что не знает, что делать. Но иногда это и есть самое сильное терапевтическое воздействие: когда ты находишься рядом с человеком, который не боится быть уязвимым, который не знает, что делать, и при этом не исчезает.

Возвращаясь к стыду: и клиент, и терапевт могут попасть в состояние, где такой, какой я сейчас есть, я не подхожу. У меня есть представление о себе: я должен справляться, должен находить решение. И если я не подхожу, значит, должен быть каким-то другим. В этом и есть стыд: какой я есть, я не нужен. И что я тогда делаю? Прячусь, закрываюсь.

Когда мне говорят: «Вы чуть-чуть мешаете, когда так делаете», — возникает неловкость. Но я себя не брошу. Я буду не бросать себя здесь, при вас. Можно ведь быстро перейти к обвинению: «Это из-за тебя. Из-за тебя меня мир поставил перед всеми в такое положение». За смехом тоже часто стоит правда неловкости.

Не покидать себя и не становиться таким, каким хотелось бы быть, — очень непростая задача. Как только я покидаю себя, не принимаю свои чувства, как будто не имею на них права, я хочу быть другим. Да пускай никому это не нравится, но это я. Без своих чувств, действий, своего права так чувствовать и так действовать я буду уже не я. Я могу соответствовать ожиданиям социума, но это будет не я.

Одно из определений стыда связано с несоответствием внутренних социальных норм тому, что происходит. Нас так воспитывают: «Стыдно». И остаться самим собой очень непросто, особенно если я ещё не знаю, кто я. Я — набор интроицированных посланий о том, как надо и что хорошо, или вот он я: имею право бояться, стыдиться. Это сообщение о том, что приличный человек должен быть каким-то определённым.

Оставаться наедине со своими мыслями и войти в диалог — тоже непростое действие. Мы нуждаемся в ваших откликах, чтобы понимать: это то или не то. Или хотя бы видеть это по выражению лица. Исследуйте, как в терапии вы сближаетесь и как клиент сближается со своей темой, что при этом происходит.

Мы очень часто не замечаем собственного стыда, потому что это болезненное переживание и с ним неприятно встречаться. У каждого из нас есть способы его не замечать. Но, когда мы не замечаем стыд, мы всё равно действуем исходя из него. Это компенсаторные действия, и по ним можно обнаружить, что нас пристыдили.

Например, вы вдруг стали очень злым, агрессивным — прямо или косвенно. Это может быть защитой: вас пристыдили, вам неловко, и вы восстанавливаете справедливость тем, что стыдите другого. Это очень тонкий момент. Как терапевт, я тоже за собой это отслеживаю.