Как-то вечером мы гуляли, и какая-то парочка, явно не из наших, благодарила психологов за то, что те оставляют стульчики: удобно на них сидеть, пока психологов нет. Это радостная часть. А другая часть — пожалуйста, со стульчиками: они свои стульчики оставляют или пластмассовые? Нет, свои. Свои-то можно делать что угодно. У нас здесь со столовой были вопросы: стулья брали и не возвращали. Лучше или не брать, или уже точно возвращать, даже если это отдельный специальный труд.
Ну что, доброе утро. Неизвестно, насколько оно доброе. Как вы отдохнули? Правда никто не работал? Даже внутри? Так суббота была, по субботам нельзя работать. Ну, мне-то можно.
Наш интенсив называется «Я, ты, отношения», поэтому фокус почти всегда будет на отношениях. Есть идея, что отношения есть всегда: внутри или снаружи. Мы можем не встречаться с человеком, но думать о нём — и это уже отношения. Кто-то считает, что на первой фазе, условно называемой фазой безопасности, когда много страхов и по-разному называемых чувств, отношения невозможны. Но они всё равно есть. Иногда смотришь на человека: глаза вроде открыты, а он всё равно смотрит сам на себя. И всё же существует фантазия об отношениях, представления о них, напитанные собственными переживаниями. Сейчас они будут напитаны ещё и звуками. А ожидания у всех разные.
Вы, наверное, слышали о самореализующихся пророчествах. Если вы чего-то опасаетесь, боитесь прийти туда, где все незнакомые и, как вам кажется, злобные, то вы заранее к этому готовитесь и входите в ситуацию в соответствующем состоянии. Когда на вас смотрят в таком виде, к вам тоже начинают как-то относиться. В результате получается именно то, чего вы боялись. Это можно изменить, если успеть встретиться и прояснить, чего вы на самом деле хотели, если поделиться своими опасениями. Но чтобы сказать, что вы боитесь, нужна поддержка себя, смелость и доверие среде. А доверия к среде ещё нет — поэтому процесс у нас и должен был быть три дня.
Если размышлять об этом с научно-психологической точки зрения, то изначально психология была индивидуалистичной: личность рассматривалась как изолированная. Есть человек, у него есть особенности, характер, темперамент, черты личности — и он такой, потому что у него такие черты. Понятно, что что-то связывали с природой, что-то с воспитанием. Но примерно с 30-х годов прошлого века стали развиваться другие теории, основанные на теории поля, гештальтпсихологии, а позже — на теории систем. Человека начали рассматривать не как изолированную личность, а как организм в среде, как того, кто связан с другими людьми.
Особенно активно это стало развиваться после войны — благодаря теории систем и социальной психологии. Гештальтпсихологи предложили идею, что не существует отдельного образа: всегда есть нечто на фоне чего-то. Когда мы смотрим на картину, мы видим что-то ярче именно потому, что остальной фон, то, что вокруг, бледнее. Из всего многообразия нас привлекает что-то одно, но оно существует в отношениях с фоном. Так и человек не существует отдельно как личность. Наши личные особенности и характерологические черты формируются в отношениях и существуют в отношениях.
Разные теории развития по-разному описывали ранние периоды жизни. Когда-то считалось, что есть период, в котором ребёнок ещё не находится в отношениях, например шизоидный период. Современные теории, в частности работы Даниэла Штерна, говорят, что ребёнок находится в отношениях сразу. Ещё до рождения существуют ожидания, связанные с ситуацией, в которой он развивается пренатально, а затем рождается. Он влияет на эту ситуацию, и ситуация влияет на него.
Часть теорий, исследовавших взаимосвязь и отношения людей, была связана с понятием информации. Есть замечательный автор Пол Ватцлавик. Его книга 50-х годов, базовая работа по теории коммуникации, называется «Прагматика человеческих коммуникаций». Он и его коллеги, целая группа, возглавляемая Грегори Бейтсоном, исследовали взаимосвязи, опираясь на идеи кибернетики — науки об управлении в живой и неживой природе. Кибернетика изучала феномен обратной связи.
Мы вам рассказываем, а вы нас слушаете. То, как мы рассказываем, влияет на то, как вы слушаете; то, как вы слушаете, влияет на то, как мы рассказываем. Лекцию, которую вроде бы читаем мы с Андреем, на самом деле создаём все вместе: два лектора и аудитория. Даже если текст был подготовлен заранее, это ничего не гарантирует. В прошлый раз часть вопросов, которые были заготовлены, вообще не всплыла: они оказались неуместны в этом взаимодействии. Мы что-то сказали и получили ответ.
Коммуникация и взаимодействие существуют как вербально, так и невербально: через слова, мимику, жесты, дистанцию, позу тела, интонацию и множество других способов. Некоторые считают, что невербально мы сообщаем даже больше, чем словами. Гештальттерапия с самого начала много внимания уделяла отношениям, поскольку впитала идеи теории поля, взаимосвязанности людей как элементов ситуации, а также представления гештальтпсихологии о фигуре и фоне. Поэтому она сразу стала заниматься контактом — тем, что происходит между одним и другим.
Ещё раньше Мартин Бубер высказывал идею «Я — Ты». Это довольно сложная философская работа, но смысл в том, что человека нет без другого. Если я остаюсь один достаточно долго, то меня как личности нет. Личность появляется в присутствии другого. Но другие разные — и я могу быть разным. Поэтому говорить, что отношений нет, невозможно: они всегда есть.
Есть, например, так называемый психогенный аутизм, когда ребёнок в раннем возрасте развивается, не получая обратной связи. Я рассказываю, вижу ваши глаза, вижу, что вы на меня смотрите, значит, вы меня слушаете. Кто-то кивает, как-то отзывается на мои слова. Значит, вы слышите то, что я говорю; а если слышите то, что я говорю, значит, слышите меня. Если вы меня слышите, значит, я существую как человек. А если вы будете давать обратную связь так, словно я невидимка, словно меня здесь нет и просто какой-то голос разговаривает, то для меня как для личности это будет очень сложно. Я буду получать от поля, от среды обратную связь, что меня не существует.
Иногда вы можете даже не заметить в себе, что лицо терапевта оказалось каким-то отстранённым и вам уже не хочется рассказывать то, что вы собирались. Вы можете думать: «Наверное, у меня сопротивление. Я должен был рассказать эту трудную историю, у меня психологическая травма, но рассказать о ней я не могу». О травме как раз часто легко рассказывать. Это один из барьеров в отношениях: вместо себя предъявляют историю. Можно рассказать очень открытую, очень сильную историю, но самому не быть в неё включённым. Это защитный механизм: он защищает от новой уязвимости и от необходимости быть открытым. Внешне история открытая, а внутри остаётся закрытость и защита. И, в общем-то, это нормально.
Я как раз по дороге сюда думал про фасады. Рассказываешь терапевту такую историю, а он раз — и уснул. Что делать? По-разному бывает. Если доверия ещё нет, можно сразу на него разозлиться и сказать: «Мне не нравится, что ты спишь». Но у самого в этот момент может быть столько своего, что и не до этого: «Я тебе рассказываю историю, а ты отойди». Мы, конечно, подбираем примеры так, чтобы показать переживание. Если вы рассказываете историю, а терапевту интересно, никто не будет смеяться. А вот если вы рассказываете про травму, а терапевт вдруг начинает с интересом расспрашивать, может стать ещё страшнее.
Здесь речь не только о коммуникативных вещах, но и о переживаниях и чувствах, которые возникают в отношениях с самого начала. Быстро не всегда получается быть готовыми к отношениям. Было бы хорошо, если бы два человека в одинаковой степени физически, эмоционально и морально были готовы и совпадали, но такая картинка бывает редко. Мы очень разные. Первое, с чем мы сталкиваемся: я готов к кому-то приблизиться, а другой задумался или растерялся. Если у меня есть опасения, я, конечно, сразу припишу их другому. Это называется механизмом проекции.
В гештальттерапии, да и вообще в терапии, чувствам уделяется много внимания. Информация — не единственное, чем мы обмениваемся. Мы обмениваемся ещё телесными переживаниями и чувствами. Есть феномен резонанса, есть эмпатия.
Если говорить о страхах, то витальные страхи, те, которые сохраняют жизнь, необходимы. Иногда в терапии считают: если есть страх, его надо убрать, и тогда появится решение. Но страх не обязательно надо убирать — его можно использовать. Это встроенный механизм, который позволяет выживать. Когда мы вступаем в отношения, там тоже возникает много страхов, например страх отвержения. Когда человек говорит: «Я так боюсь отвержения», головой он обычно понимает: ну отвергнут — что я испытаю? Неловкость, стыд, максимум. Но если страх не исследовать, внутри всё сжимается так, будто это опасность для жизни.
Если появляется возможность исследовать страхи, становится видно, насколько они в действительности опасны. В отношениях страхов полно. Когда мы совсем маленькие, дети, эти страхи действительно могут быть витально связаны с выживанием. Вспомните госпитальный синдром: после войны наблюдали, что смертность среди грудничков, помещённых в учреждения, была выше, хотя они были обеспечены теплом, едой и водой. Тогда стали нанимать нянечек, которые брали детей на руки и по два часа держали их. Контакт, даже телесный, оказался жизненной необходимостью.
Сейчас мы уже другие, не настолько зависим от этого буквально, но опасаться можем с той же силой — настолько, что будем вытеснять страх и даже не признавать его у себя. Если в жизни исследовать чувства и страхи, смотреть на них в отношениях, появятся нюансы. Они будут лучше подсказывать что-то про нашу жизнь и про жизнь в контакте. Для этого нам нужны и другие люди, и терапевты, и группы.
Сейчас я слушаю, смотрю на вас, прислушиваюсь к себе и думаю о том, как идёт наша лекция: в каком стиле, каким способом, как складываются наши с вами отношения. Мне кажется, мы создаём довольно умную теоретическую линию, она какое-то время движется, а потом рушится. Возникает хаос, он какое-то время держится, затем снова выстраивается линия, потом заканчивается и опять рушится. Это уже произошло несколько раз.
И я вдруг обнаружил, что получаю от этого удовольствие. Есть момент разрушения стройной линии, где кто-то из нас — я или Андрей — выступает как знающий лектор, обладающий правильной информацией, которую где-то прочёл или узнал. Мы некоторое время существуем в этой роли, а потом она оказывается неудачной или неуместной, и возникает что-то хаотичное, общая растерянность. Может быть, вам в этот момент неудобно, потому что теряется линия. А может быть, наоборот, это нравится. Кому-то нравится, а кто-то, вообще-то, должен злиться.
Если есть ожидание ясных, стройных, готовых посланий, в них гораздо легче ориентироваться: самому не нужно включаться, есть информация — и есть исследование. Всё это бывает очень по-разному. Но пока ещё может быть страшновато говорить, что злишься: то ли за себя страшно, то ли за лекторов. Хотя в отношениях нормально не совпадать и как-то это проявлять.
Даниэл Штерн и его коллеги изучали интерсубъектные взаимодействия — взаимодействия людей, процессы изменений в терапии и в раннем детстве, где человек интенсивно меняется и это сравнительно легко исследовать. В частности, они изучали взаимодействие матери и ребёнка, включая невербальное взаимодействие. С младенцем ведь особенно не поговоришь: он может только что-то изобразить. Штерн говорил, что эффективная мать во взаимодействии с ребёнком должна ошибаться в его восприятии примерно двадцать раз за минуту.
В отношениях невозможно всё проконтролировать, и сам контроль часто оказывается псевдоконтролем. Если перенести это к нашей ситуации или к терапии, можно доверять процессу и той ситуации, которая возникает. Вот есть рассогласованность — и сейчас это так.
Хотя, конечно, когда чувствуешь неловкость, а партнёр ещё и говорит что-то не то, легко начать сердиться: «Ты нифига не понимаешь, давай я сейчас всё тебе расскажу. Ты ведёшь неправильную линию, сейчас я как возьму, как расскажу. Я вообще лектор с большим стажем, уже двадцать лет». А другой обидится и уйдёт: «Оставайся со своим стажем». Мы про одиночество безопасное.
По сути, это способ справиться с неловкостью ситуации, которая выходит из-под контроля. Но хорошо контролируемые ситуации очень быстро надоедают, они скучные. Когда всё предсказуемо, дальше неинтересно. Партнёр, который предсказуем, тоже надоедает довольно быстро.
Если взять ситуацию терапии, терапевты часто попадают в такое же положение. Я терапевт, должен быть уже пролечен, со всеми своими сложностями и темами разобрался, вылечился до невозможности и теперь лечу других. Это же невыносимо — находиться рядом с таким человеком. Кем ты себя чувствуешь рядом с таким? Что-то отодвинулся. Вернись! Не хочешь рядом с таким, как я, сидеть? А так — другое дело.
Когда я, будучи терапевтом, стараюсь оказаться непогрешимым, всё знать, всё правильно делать, всё понять, разобраться и вылечить, через какое-то время понимаю, что это невозможно. Дальше, возможно, злюсь, очень стараюсь, устаю — и всё.
Я подумал о том, как защитные механизмы, которые нас защищают, становятся прерыванием контакта. Мы все очень разные, у нас разные истории, мы по-разному привыкли налаживать отношения и вступать в контакт.
Я когда-то думал про контакт через грубую такую аналогию с «Тремя поросятами». Как выстраивал отношения первый поросёнок? Быстренько слепил из соломы — и всё нормально. Другой делал из веточек, искал их. А третий долго таскал камни, выстраивал отношения. И что будет, если они встретятся? «Что ты там возишься? Давай, подходи, мы уже сейчас все пойдём вместе что-то делать». А другой отвечает: «Нет, подожди».
Я же буду о нём фантазировать. Первый механизм — проекция: он не такой, я буду ему что-то приписывать. И как вообще обходиться с этим разногласием?
На интенсиве в этом смысле хорошо. Если точно посещать все события, группы и терапию, то напряжению этой разности, которое будет возникать, здесь есть место. За девять рабочих дней, если в этом присутствовать, напряжение во что-нибудь превратится. А часть людей приезжают в первый день, смотрят и говорят: «О нет, что за фигня, всё не то. Всё не так, как я хочу». А как я хочу — оно же будет повторяться дальше без изменений.
Когда мы сюда шли, было предложение с самого начала чуть-чуть опереться на вас и спросить, что вам интересно: какие-то темы из того, что уже было, а потом как-то на это опираться. Но не сложилось: будто начал говорить — и всё. А сейчас уже поздно спрашивать или ещё не поздно? Да что они скажут? Я думаю, скажут всё. И вопрос скажут вовне либо внутри себя.
Контроля и власти. Мне кажется, что лектор должен угадать, что интересно. Как терапевт должен угадать, что важно клиенту. Посмотрел, эмпатически подключился. А если у человека потребность обесценивать, то хоть как ни пристраивайся — всё не то, всё не так. Важно угадать и позволить уже обесценить. Мне нравится обесценивание, прямо такая песня.
Я отчасти шучу, отчасти говорю всерьёз. Если предположить, что наше взаимодействие во многом невербально, то угадать, что важно человеку или что он переживает, в принципе можно — если включить эмпатию, если довериться своим чувствам.
Я начал говорить про резонанс. Это переживание, когда мы чувствуем что-то за другого. Человек что-то чувствует, но не называет этого. Такое часто бывает в терапии. Например, клиент переживает злость, но никак её не показывает, а терапевт очень хорошо это чувствует и постепенно начинает разогреваться, становиться всё более злым. И думает: «Как-то неудобно, что же такое? Я-то что злюсь, к чему это?»
Теория поля имеет разные прочтения. Одно из них как раз связано с этим резонансом: есть некое переживание, но неизвестно, кто его чувствует в этом поле и кто может его выразить. И часть нашей работы — распределить, где чьё. Вот если возникает злость, чья это злость? Злость клиента, злость терапевта, это тема, которую музыкой навеяло, или что-то совместное?
Можно даже догадаться, что чувствует другой, по невербальным проявлениям. И если он не может это проявлять, это может создаваться во мне. Но здесь есть сложное место. Если феноменологически следовать тому, что происходит, то я воспринимаю всё индивидуально, а мы можем по-разному реагировать на одно и то же событие. Я, например, сижу хмурый, но это вполне может быть не печаль и не горе, а просто человек любит быть один. Когда мы слишком догадываемся за другого или слишком уверены, что чувствуем его, тут уже может включаться проекция. Можно не слишком догадываться, а немножко.
Сейчас, правда, время для паузы. Пауза важна, чтобы в ней могло что-то возникнуть. Например, ощущение: «Ну давайте уже что-то говорите». Пауза интересна тем, что можно почувствовать её, подышать, прислушаться к себе. Мы молчим, а вы послушайте себя: что возникает?
«Говорите уже». Это такое состояние: «Говорите, говорите, договорите». Злость. Страх. Тишина. А кому-то сейчас нравится тишина.
Когда в паузе возникает неприятное чувство, хочется говорить, говорить. Тревога и напряжение часто решаются как раз за счёт действий, движения, работы, говорения. Невозможно остановиться.
Здорово, что вы отзываетесь. Я предложил эксперимент, а вы включились и отозвались своими чувствами, тем, что возникает. Это позволяет чувствовать совместность и разделять ответственность за то, что происходит. Мы предлагаем, вы поддерживаете, вносите что-то своё — и возникает больше совместности, интерсубъектности: вместе что-то создаём.
Тему контроля мы ещё почти не коснулись. Может быть, потом посмотрим более детально на разные феномены, возникающие в отношениях: феномены власти, обмена, немного поговорим о теории ментального метаболизма.
