Сегодня я буду говорить о том, что может быть благоприятным и необходимым для лечения кризиса: о целительных свойствах веры и надежды. Данила сегодня утром сказал, что надежда — это подмога состоянию. Человек ищет возможность верить: верить в лучшее, надеяться на лучшее, верить в кого-то или во что-то. Сам процесс веры особенно окрашен в кризисных ситуациях.
Рабочее название нашей лекции — «Кризис веры и его значение», а полное название — «Трансформационное значение кризиса веры в религиозном, бытовом и психотерапевтическом сознании». Я буду говорить и о собственных размышлениях на эту тему, но они опираются на авторов, которых я читала при подготовке к лекции.
Психотерапия в некотором смысле является формой религиозного сознания современного человека. Бытовое сознание тоже очень важно для людей, которые к нам приходят. Если человек становится нашим клиентом, мы помогаем ему трансформировать сознание от бытового к терапевтическому: вносим изменения в систему ценностей, мировоззрение, базовые программы. Это особенно заметно на первой ступени. Кризис веры — в терапию, в Бога, в социум, в государство, в другого человека и отношения — в итоге может благоприятно сказываться на развитии личности.
Есть разные модальности: человек бытовой, человек религиозный, духовный. Под религиозностью я сейчас не имею в виду одну определённую религию. Религиозным можно быть, например, в мире доктора Айболита: есть врач, и он вас вылечит. Это вера во что-то большее, чем то, что можно непосредственно вывести и объяснить. Такой человек приходит к вам в кабинет с верой в вас как в терапевта и с верой в психотерапию: она ему поможет.
И здесь возникает вопрос: где находится точка силы для изменений — в самом человеке, в терапевте или в контакте? Что такое этот контакт, где его можно увидеть? Одно дело сказать человеку: «Ты сам всё должен сделать», и совсем другое — предложить делать что-то вместе с ним. Контакт — довольно эфемерное пространство. Но, как бы мы ни отвечали на этот вопрос, мы неизбежно сталкиваемся с верованием человека, с тем, на что он надеется, приходя в кабинет.
Я буду опираться на размышления Эриксона о динамике развития человека и динамике Self: о том, как наша самость зреет от детского состояния ко взрослому, как усложняется структура Self и какими способами мы развиваемся. Эриксон утверждал, что развитие носит возвратно-поступательный характер: мы делаем шаг вперёд, потом два шага назад, затем снова движемся вперёд. Но для периодов развития особенно важна смена таких состояний, как тотальность и целостность.
Человек в ходе всей своей жизни движется от младенческой незрелости к целостности, к обретению целостной структуры собственного существования, целостности своей самости, Self. Это не даётся сразу, а приобретается со временем. Характеристики человека усложняются и укрупняются: зрелый человек сложнее младенца по своей структуре. Чтобы нарабатывать целостность, нужны периоды тотального кризиса. Условно это выглядит так: период тотальности, затем период целостности, затем снова тотальность и снова целостность. Эта последовательность смен и составляет смысл развития и усложнения структуры Self.
От понятия структуры трудно уйти: даже когда мы пытаемся мыслить личность процессуально, всё равно представляем её через структурную модель, когда-то разработанную Фрейдом. Просто теперь мы стараемся видеть эту структуру в динамике. Теоретически структуру представить легче. Однако в динамике Self формы становятся всё более многоуровневыми, сложными, строящимися по ходу развития. Меняются функциональные связи, усложняется функционал, перестраиваются структурные взаимосвязи. Всё это связано с возрастом, временем и развитием. Как сказал Данила, у всех вещей есть срок годности; у человека тоже есть свои временные рамки и определённые сензитивные периоды для развития тех или иных качеств целостности.
Целостность — приятная часть нашего эмоционального материала. Это состояние, в котором вы рады, сложны, многофункциональны, адаптивны, добры, смотрите на мир в его красивых и прекрасных формах. Вы знаете красоту и богатство своего внутреннего мира и, глядя вовне, встречаетесь с красотой и богатством внешнего мира. На границе этой встречи между психикой и миром происходит нечто чудесное: встреча обогащает вас и привносит в мир творческие изменения. Такое бывает у очень небольшого количества людей, но именно это можно считать задачей терапии.
Когда меня спрашивают, когда должна закончиться терапия и почему она занимает так много времени, это неудобные, но важные вопросы. Я сторонник длительной динамической терапии. Гештальт-терапию можно рассматривать и как проблемно ориентированную работу, когда мы разбираем конкретную проблему и отпускаем клиента, и как динамический процесс, близкий по своим основаниям к аналитическим процессам, к психоанализу. Цель терапии — образование целостности человека и его способность встречаться, опираясь на эту целостность, с целостным и прекрасным миром. Граница между вами и миром становится тонкой, открытой, гибкой; происходит нечто творческое и прекрасное.
Для достижения такого состояния иногда действительно нужно много времени. Но то же самое время можно употребить совершенно бесполезно. Одна и та же временная перспектива в терапии может быть для человека или против него. В многолетней работе с терапевтом, благодаря пространству встречи, благодаря тому, что клиент приходит к одному и тому же человеку, а этот человек остаётся для него ясным, стабильным и отчасти предсказуемым, могут нарабатываться и взращиваться базовые детские структуры, которые были утрачены или не сформированы.
Теперь я хочу поговорить о негативном нарциссизме. Нарциссическая однозначная устремлённость бывает деструктивной. Возникает вопрос: откуда берутся тоталитарные процессы жизни — не как смена тотальности и целостности, а как устойчивый тоталитарный образ жизни? Их истоки лежат в детстве.
Первое Ego-качество и первый период, который нарабатывает наше Self, — это надежда, базовое доверие. Когда нам ещё особенно нечем верить, наступает период доверия. Младенец просто вступает в контакт с материнской фигурой. Лучше всего, если это родная мать, но ею может быть любой человек, который остаётся константным, непрерывным, стабильным, присутствующим, откликающимся, угадывающим потребности и тёплым. Такой объект создаёт внутреннее ощущение: в этом непредсказуемом мире я беспомощный, хрупкий, маленький, но я не один, со мной кто-то есть.
У Ego в структуре Self есть задача синтеза. Когда эта структура интегрируется у ребёнка, у него возникает устойчивое ощущение, что он в мире не один, хотя действовать ему всё равно приходится самостоятельно. В этом и состоит парадокс: самостоятельные люди, способные к достижениям и саморегуляции, не нуждаются в контакте в форме требования «держите меня крепче». Они интегрировали положительный, добрый образ внутрь себя. Впоследствии он проявляется в позитивных переносах на государство, партнёра, начальника, подругу, собственных детей.
Тогда доверие становится основой веры в то, что со мной в этом мире будет всё хорошо благодаря моей собственной активности, а не только активности другого. Благодаря моей способности разобраться, где право, а где лево, а не потому, что кто-то обязательно должен мне это сказать. Человек с хорошим базовым доверием приходит в терапию и видит в терапевте не того, кто скажет ему, как жить, всё сделает за него и вложит в его изменения огромное количество личной энергии. Он видит человека, который может навести на мысль, предложить новый ракурс, творческий взгляд на собственную самость. Это действительно уникальные невротически здоровые клиенты, которые приходят к нам нечасто, но приходят: для творческих бесед, преобразования, расширения и усложнения собственной целостности, для большей адаптивности.
Период недоверия возникает, когда не складываются перечисленные условия: материнская фигура отсутствует либо оказывается непоследовательной и непредсказуемой, не возникает ясности, постоянства и угадываемости мира. Для ребёнка важны одно и то же питание, привычные прогулки, режим дня, более или менее постоянные лица — всё то, что помогает ему приспосабливаться. Если всё это нарушается, если есть прерываемость и рядом нет человека, транслирующего тепло и добро, возникает базовое недоверие.
Базовое недоверие приводит к очень сложному внутреннему миру. Формируется переживание собственной уязвимости, настолько сильной, что человек расщепляется. Он ощущает себя бесконечно уязвимым, а того, кто его спасёт, всегда помещает вовне — не в собственные саморегуляторные функции. На первый план выходят процессы идеализации: человек ищет всемогущий объект, который спасёт его в ненадёжном мире, потому что сам он чувствует себя беспомощным.
В каком-то смысле это правда: мир ненадёжен, его невозможно полностью контролировать, и мы достаточно беспомощны перед его изменениями. Захотела — изменилась погода, исчез свет, и взрослые люди ничего не могут с этим сделать. Остаётся адаптироваться. Но человек, живущий тоталитарно, начинает искать тоталитарный объект, который спасёт его от хрупкости, уязвимости и беспомощности, а заодно будет преследовать врагов, якобы намеренных нападать и вредить. Например: кто-то же специально выключил свет, чтобы испортить мою лекцию. Значит, есть враги. И если найти мощный, жёсткий тоталитарный объект, способный во всём разобраться, он начнёт защищать нас.
Тоталитарный объект образуется на базе расщепления. Здесь уместно вспомнить Мелани Кляйн и её представление о шизоидно-параноидной и депрессивной позициях. Тоталитарный объект соответствует шизоидно-параноидной позиции, тоталитарному проживанию, тогда как целостность соответствует депрессивной позиции.
При тоталитарном образе мышления и тоталитарных внутренних объектах включаются определённые защитные реакции. Сначала человек оказывается в депрессивности, не в депрессивной позиции, а в депрессии; если усилить этот процесс — в репрессии. Он подавляет собственные способности выживать в мире и делегирует своё выживание мощному тоталитарному объекту, который должен его спасти. Страх перед этим объектом, который должен защищать от врагов, порождает подчинённость ему. Собственная агрессия подавляется и проецируется вовне, поэтому мир становится ещё страшнее. Я не владею своей агрессией, не могу пользоваться здоровой агрессией для выживания — значит, мне нужен мощный объект, которому я её делегирую.
Сначала возникает депрессия как защитная реакция, затем примитивная идеализация всемогущего объекта, а дальше — слияние с ним. Это может происходить через идентификацию с агрессором: «Я буду таким же, как он», — или через подражание и полное послушание. Самостоятельность и независимость тогда становятся невозможными. Мы навсегда остаёмся детьми Божьими или стадом баранов, ищущим пастыря.
Дальше происходит расщепление: все негативные импульсы внутри себя отрицаются и проецируются на того, кто находится рядом. Проективные механизмы становятся очень мощными; в частности, включается проективная идентификация. Мы начинаем неосознанно и мастерски побуждать людей рядом действовать против нас.
Мягко говоря, как я всегда говорю, нарциссов надо сначала впечатлить. Если вы сразу обнаружитесь перед нарциссом — а сейчас речь идёт о негативном нарциссизме — в своей беззащитности и хрупкости, такой человек вас сразу увидит. Вот это самое снятие одежды, эту хрупкость и беззащитность, стоит обнаруживать на последней, завершающей стадии терапевтического процесса. Для людей, у которых внутри есть склонность к тоталитарному проецированию, на это уходят многие годы.
Для людей, наполненных тоталитарными внутренними объектами, характерно примыкание к религиозным сообществам. Они надеются, что есть кто-то, кто будет вместо них мыслить. То есть вы, конечно, будете предпринимать все необходимые усилия, чтобы прийти и сдаться этому тоталитарному объекту, подражать ему, внимать, слушать. Вы будете делать всё, кроме самостоятельности и независимости.
Чем меньше ясности в пространстве, чем больше в нём недифференцированности и неразличения, тем меньше надежды в этом пространстве вырасти. Конечно, вам могут выдать какие-то ритуалы, но кто стоит за этими ритуалами и кто решает, почему они происходят, никто не знает. Всё находится в чьих-то других руках.
Поэтому в своё время в религии произошёл кризис, когда возник протестантизм: это была попытка обойти властные структуры, которые диктуют, как положено и как нужно делать, чтобы человек мог самостоятельно проходить этот путь. В пространстве современной религии, как и в психотерапевтическом пространстве, существует большое разнообразие стилей контакта и воздействия на человеческое сознание.
Важно не попадать в тоталитарную систему, где существуют правильные и неправильные формы, люди, которые знают, и люди, которые поступают неправильно, а всё остальное остаётся в основном недифференцированной серой зоной. В таком пространстве человек попадает в состояние неопределённости. Это наше прекрасное состояние неопределённости, которое мы считаем полезным и к которому так стремимся как экзистенциалисты, но оно очень опасно, если длится хронически.
Тогда в архаических внутренних структурах сознания наступает древнее состояние: человек одинок и беспомощен перед силами природы, всё неопределённо. И он всё равно будет включать тоталитарный поиск объекта, который его спасёт. Поэтому рано или поздно определённость должна наступать.
Что я имею в виду в терапевтическом процессе или в каких-то собраниях? Должны быть правила, ориентиры, условия, которые понимают все. Должны быть границы: если пойдёшь туда, будет так; если пойдёшь налево, будет иначе. С учётом вариаций, но границы должны быть.
Поэтому, когда клиент в процессе терапии спрашивает терапевта: «Что сейчас между нами происходит? Что длится между нами несколько лет? Куда мы идём?» — на эти вопросы следует отвечать. Иначе мы усиливаем у клиента неопределённость, эту транссубъективную тревогу, и наделяем себя тоталитарными функциями: «Только я знаю, куда мы идём».
Если мы скажем такому клиенту: «Мы не знаем, это твой терапевтический процесс. Я иду за тобой, я понятия не имею, куда мы идём», — мы усиливаем неопределённость, делаем её хронической и на самом деле бросаем клиента в этом мире. Вроде бы мы транслируем, что не являемся демиургом и не знаем, куда идти, но фактически усиливаем его тревогу. Такой клиент начнёт искать новый тоталитарный объект, который его спасёт.
Выходом из этой огромной тревоги, неопределённости и покинутости, а также способом направить агрессию на достижение здорового нарциссизма, а не негативного нарциссизма, становятся два процесса: сублимация и символизация. Это аналитические термины, но их значение понятно. Сублимация — это когда мы пытаемся применить свои импульсы лучшим образом, найти способ использовать деструктивные импульсы и тревожное напряжение. Но сублимация — процесс, доступный самому клиенту.
А символизация — это то, что мы предлагаем клиенту в кабинете. Она лежит в основе работы по трансформации тоталитарных внутренних объектов в положительные либидинозные объекты, в здоровый нарциссизм. Символизация означает возможность не совершать конкретно-предметное действие. Символ не равен объекту: символ представляет объект, но не является самим объектом.
Если я скажу: «Я тебя убью», это будет репрезентация, символическое высказывание. Если я подойду к кому-то и убью, это будет конкретно-предметное, объектное действие. Для этого мы и разговариваем с клиентом в кабинете. Главный символ — слово: при помощи слова, при помощи вербализации мы символизируем процессы.
Мы предлагаем клиенту рассказывать и разворачивать жизненные эпизоды, рассуждать, иногда рационализировать свои импульсы, намерения и чувства, а не обязательно переживать их непосредственно через отреагирование. Скорее, мы немного блокируем отреагирование, приглашая клиента рассказать о своём переживании, подойти к нему через нарратив. Мы не просто говорим: «Поплачь». Мы говорим: «Ты плачь и рассказывай».
Таким образом, с помощью символизации, торможения, паузы и отсрочки мы снижаем интенсивность и буквальность процесса, уменьшаем напряжение психической боли. Если я тебя стукну или просто подумаю, что я тебя стукну, телесный эффект будет совершенно разным. Одно дело сказать: «Я собираюсь тебя стукнуть», и другое — подойти и ударить. Поэтому эти импульсивные, конкретные объектные действия мы снижаем в кабинете при помощи символизации.
Психика людей, наполненных тоталитарным миром и тоталитарными объектами, стремится всё разрушить и уничтожить. У них деструктивная направленность, они живут против себя. Люди с тоталитарным сознанием стремятся не к либидинозности. У них проблемы с сексуальными переживаниями: они могут заниматься сексом, не чувствуя сексуальных переживаний, не переживая себя сексуально.
Достижения не носят для них характера удовольствия и наслаждения: они достигают, чтобы выжить. Главным становится принцип выживания, чтобы потом никто не смог их сломить, чтобы самим стать мощными тоталитарными объектами. Их психика направлена на то, чтобы выживать, скрывать свой страх.
