Тема нашей сегодняшней лекции с Галей — продолжение вчерашней лекции, основанное на процессах, которые происходят на интенсиве. Речь о том, как психотерапия дополняет процессы в сообществе и каким образом мы можем на это опираться, работая здесь, на интенсиве.
В прошлой лекции возникало много вопросов. Мне, например, понравился комментарий Нины Балантая о том, что в гештальт-терапии был этап, когда очень важно было нарушать интроекции и быть собой. Это становилось опорой на идею: «Я могу делать всё, что хочу, и мне плевать на всех». Я думаю, это был важный этап. Если смотреть на изменения социальных контекстов, то в то время среда и социум были очень невротичны: существовало много догм, нужно было следовать определённым правилам, социальное подавление было очень сильным.
В этом смысле психотерапия, в частности гештальт-терапия, достраивала то, чего не хватало обществу. Она привносила новизну, чтобы люди могли почувствовать: кроме необходимости быть хорошими матерями, хорошими отцами, правильными детьми, справляться с множеством трудностей и ни в коем случае не выделяться, есть ещё ты и твои желания. Прислушайся к ним, попробуй что-то сделать. Это был вызов, который дополнял картину реальности.
Потом поколения менялись, и невротическое поколение постепенно переходило в поколение, более склонное к нарциссизму. Наверное, это наше поколение: вы приехали на интенсив с целями, и они, скорее всего, у вас до сих пор есть. Вы можете резко и активно к ним стремиться, хотеть получить что-то сразу. Но эта тенденция отражает не только то, как вы проявляетесь здесь. Она отражает устройство современного мира.
К человеку сейчас предъявляется множество требований: он должен быть подтянутым, хорошо выглядеть, выдерживать немереные нагрузки, стремиться к совершенству. При этом не должен тревожиться, должен иметь высокий уровень достижений, быть образцовым, психически и физически здоровым. Тенденция слепить из себя нечто совершенное сильно пронизывает наши увлечения и желания.
И здесь психотерапия, в частности гештальт-терапия, снова достраивает то, чего нам не хватает: возможность прислушаться к себе и понять, какие мы на самом деле, а не только рассматривать себя как клише, соответствующее или не соответствующее внешним требованиям. Конечно, сначала это часто вызывает сопротивление. Если мы вышли из среды, которая всё время требует от нас успешности и совершенства, то вопросы терапевта: «Как ты сейчас себя чувствуешь? Удобно ли тебе сидеть? Посмотри вокруг: что ты видишь?» — могут вызывать недоумение. Мы с детства привыкли к тому, что в школе надо сидеть за партой с выпрямленной спиной, правильно писать, правильно себя вести. А тут нас расспрашивают о наших особенностях и хотят, чтобы мы были к себе более чувствительны.
Поэтому движение на интенсиве — это движение к тому, чтобы заметить, как вы стараетесь избежать встречи с собой. Как, не замедлившись, вы можете проскочить собственные особенности и потребности, которые к третьему дню интенсива становятся всё более актуальными. Как можете их проигнорировать, быстро сказать себе, что это неважно, обесценить то, что здесь сейчас появляется.
Ещё одна тенденция в социуме — движение к пограничному обществу. Если нарциссическое поколение имеет некоторое представление о том, каким оно должно быть, то поколению растущих сейчас детей уже трудно представить, какими им можно и нужно быть. Вариативность, которую предлагает современный социум, очень велика. Ты можешь быть любым: сидеть дома, играть в компьютер и зарабатывать деньги; ходить на работу, впахивать до полуночи и быть успешным; уехать на Бали, заниматься тем, что тебе нравится, кататься на серфинге. Можно вести блог, писать собственные мысли — и тебя будут признавать.
Это поле, в котором могут поддерживаться любые наши тенденции и особенности, даёт огромную свободу, но одновременно сталкивает нас с тем, что становится трудно определить, какие мы. Мир, наполненный виртуальными вещами, тоже создаёт определённую подмену. Недавно на консультации подросток говорил, что друзья в Facebook — это его реальные друзья. Для него не было внутренней разницы между непосредственным контактом с людьми и теми, кто ставит лайки под фотографиями или откликается на посты. При распространении интернет-сетей происходит подмена реального взаимодействия виртуальным, и это влияет на дифференцировку личных представлений о себе.
Сейчас выросло интересное поколение. Ребёнок играет в компьютер: прыгает, бегает, перепрыгивает препятствия, хохочет и говорит: «Как здорово, я смог». А в реальности может оказаться, что он даже через забор перелезть не может. Разрыв между представлением о себе, о своих возможностях, и реальностью возникает очень быстро. В подростковом возрасте было здорово перелезть через забор, натырить яблок, а потом бежать от мужика, который хотел тебя поймать и отвезти к родителям. Нужно было действительно бежать, чувствовать, что ты можешь что-то сделать, адаптироваться к реальности.
Когда вы оказываетесь в группах, первое время вы тоже можете выстраивать виртуальные отношения — через привычные способы взаимодействия, сложившиеся в вашей среде. Например, если мне свойственно приближаться к людям через хорошесть и комплименты, то я и в группе рассказываю, какие все прекрасные и хорошие, и таким образом обеспечиваю себе безопасность.
Тревогу выключить нельзя — да и не нужно. Если бы каким-то чудесным, медикаментозным или психотерапевтическим способом нам удалось полностью её убрать, мы бы погибли в первый же день, переходя дорогу: у нас не было бы ощущения опасности. Тревога никуда не уйдёт, это очень важная и жизненно необходимая вещь. Нужно искать способы с ней обходиться. Фёдор Александрович говорит, что фармакологические компании, конечно, обогатились, придумав средства, якобы уничтожающие тревогу. Так что, если хотите быть богатыми, имейте свою маленькую фармакологическую компанию. Но убрать тревогу невозможно.
Есть любопытная ловушка: в сознании автоматически склеиваются неопределённость, неясность и тревога, как будто это одно и то же. Если есть неопределённость, значит, тревожно. Кажется, это само собой разумеется: ясность успокаивает. Но чтобы человек мог находиться в группе, в терапии или на интенсиве в ситуации неизвестности и неопределённости, важно расклеить эти понятия. Я могу быть неопределённым, и мне за это не стыдно, не страшно, ничего не будет. Я могу не знать, что имею в виду, что сейчас для меня важно, а что нет. Хорошо бы, чтобы от этого не возникали ни страх, ни стыд.
Парадоксальным образом в гештальт-терапии люди часто требуют друг от друга ясности. Если я говорю: «Я не знаю, что чувствую», — меня могут буквально потребовать уточнить, быть конкретным, дать послание, выразиться прямо. Но не любую вещь можно сразу сделать определённой и ясной. Хорошо бы, чтобы в терапии и группах у человека была легальная возможность быть неясным, смутным, ожидающим, чтобы к этому относились с достаточным уважением.
Есть помеха извне, когда нам говорят, какими нужно быть, и есть помеха изнутри. Вот я сейчас сижу и читаю лекцию. Если я обращаюсь к своей тревоге, у меня может начать дрожать голос, появятся другие движения. Я могу почувствовать себя внешне не очень приятным самому себе человеком: плечи поднимаются, шея втягивается, хочется куда-то спрятаться. Мы часто переживаем это: внешне человек кажется взволнованным, а внутри происходит что-то ещё.
Остановка в зоне тревоги связана с двумя вещами. С одной стороны, мы приписываем среде ограничения: кажется, что меня остановят, встретят сопротивлением, и иногда это действительно так. С другой — я сам перестаю себе нравиться. Мне хочется иметь образ себя уверенного: пришёл, сел, говорит правильным голосом, останавливает людей, когда они делают что-то не то, чувствует себя уверенно. Но тогда у меня нет доступа к тревоге и внутренним переживаниям, и в каких-то моментах я могу быть совершенно неадекватным.
Здесь можно говорить о двух тенденциях: постоянно двигаться к неврозу и постоянно двигаться к психозу. Невротическая тенденция — это полностью подчинять собственные потребности потребностям среды. Например, если в группе все радостно улыбаются и аплодируют, я тоже улыбаюсь и аплодирую, хотя у меня нет на это ни сил, ни энергии. Эта тенденция имеет адаптивный смысл: мы выживаем в среде, где мы не одиноки, где рядом есть другие люди. Но она может становиться чрезмерной, когда человек забывает, какой он, и ориентируется только на окружение.
Другая тенденция — движение к психозу: я перестаю замечать, что происходит вовне, и ориентируюсь только на внутренние эмоции, переживания и представления. Тогда человек может выйти на Красную площадь, снять штаны и помочиться. Это крайность, в которой среда полностью игнорируется.
Между этими двумя тенденциями есть точка, которую можно обозначить как здоровье, хотя она тоже может быть очень острой. Люди, оказавшиеся в сложной жизненной ситуации — бездомные, заключённые и другие, — иногда как будто зависают в ней: ни туда ни сюда, всё страшно, всё ужасно, и одновременно всё интересно, не на кого опереться.
Промежуточный, более здоровый вариант — возможность находиться между. В каких-то ситуациях достаточно адаптивно видеть, что происходит вокруг, размещать свои потребности рядом с потребностями других людей и не бояться того, что они могут совпадать. А в другие моменты — чувствовать, что я сейчас другой, отличаюсь и мои собственные потребности тоже имеют значение. Это вопрос о том, как определять себя относительно своего окружения.
Что помогает нам изнутри ориентироваться, понимать, что является нашим истинным желанием, чего мы хотим и как это почувствовать? Я уже говорил: чувства и переживания — это то, чем мы не управляем. Они просто случаются, происходят с нами. Бессмысленно говорить человеку: «Возьми себя в руки», потому что чувства — это не то, что можно непосредственно регулировать. Регулировать можно своё поведение, но эмоциональный контекст — это то, что с нами происходит.
Чувства — хитрая штука. Андрей вчера начал говорить о семантической цепочке. Чувство — это первичное ощущение, которое несёт в себе очень интересное содержание, а дальше у каждого всё развивается по-разному. Например, мы ощущаем загрудинную тяжесть, напряжение, разряженность в груди. Человек с алекситимией — то есть человек, у которого мало опыта проживания чувств и который многое воспринимает через тело, почти как дети: грустно — болит живот, скучно — тоже болит живот, — может сказать: «Сердце, приступ стенокардии, наверное, инфаркт». И в соответствии со своей интерпретацией первичного ощущения он начинает предпринимать какие-то действия.
Другой человек, который долго занимался психотерапией, ощутив тоску, напряжение, тяжесть за грудиной, может сказать: «Наверное, я тоскую» или «Наверное, я скучаю». Тогда переживание может быть направлено не только на самого себя, но и на некоторый внешний объект. Возможно, позже ему даже удастся понять, по кому именно он скучает, с кем связана эта тоска.
То есть идентичные переживания могут порождать в каждом из нас совершенно разные объяснения того, что происходит. Поэтому важно не торопиться давать ощущениям название и значение, не спешить говорить: «Я, наверное, догадываюсь, что это у тебя». В терапии важно, чтобы человек мог наполнить свои первичные ощущения собственным содержанием. Мы не должны подменять его своим пониманием. В идеале это содержание должно быть найдено самим человеком, а для этого нужно быть неспешными и неторопливыми.
У Рафина есть такая мысль: феномен не идентичен тому названию, которое мы ему даём; феномен всегда больше, чем наше определение. Поэтому так важно раскручивать, расшифровывать семантическую цепочку и идти рядом с партнёром по группе. Мы не только спешим назвать что-то в другом человеке, но ещё и торопимся сформировать к этому отношение.
В этой феноменологической цепочке отношение возникает уже в конце. Сначала я что-то испытываю, потом как-то это называю, затем строю некоторую конструкцию о том, что со мной происходит, — и лишь после этого начинаю к этому относиться. Но мы очень торопимся относиться друг к другу, торопимся отнести сказанное другим человеком к чему-то уже известному, не понимая, какой смысл он в это вкладывает.
Особенно это заметно, когда мы оперируем такими генерализованными понятиями, как любовь, счастье, мир, предательство. Человек говорит: «Меня предают», а ему отвечают: «Я тебя понимаю». Это ужасно, потому что прежде всего непонятно, что именно для этого человека означает «меня предают». Это нужно расшифровать. И непонятно, что именно понимает тот, кто говорит: «Я тебя понимаю». В результате происходит подмена какими-то собственными, проективными представлениями, и речь становится всё менее содержательной.
Для терапевтов здесь есть отдельный фокус внимания. Если вы работаете с несколькими клиентами и вдруг видите между ними сильное сходство — например, вам кажется, что оба находятся в какой-то очень тяжёлой личной ситуации и им срочно нужно помочь, — хорошо бы задуматься: а что за личная ситуация сейчас у вас? Возможно, вы сами находитесь в состоянии, которое объединяет для вас этих людей.
Это видно и в обычной жизни. Если вы утром встали не в настроении, едете по улице и видите вокруг отвратительных людей, солнце светит жарко и противно, начальник разговаривает так, будто ненавидит вас, — стоит посмотреть на себя. Потому что в другой день дорога будет той же самой, начальник — тем же, но всё будет восприниматься иначе. Когда вы замечаете, что мир становится для вас каким-то слишком однообразно плохим или похожим, стоит обратиться к себе и подумать: в какой точке я сейчас нахожусь? Что со мной происходит? В какую собственную лагуну я попал, из которой теперь рассматриваю всё вокруг?
Пожалуйста, никуда не торопитесь. Это действительно сложно. Но человек развивается, когда способен поддерживать внимание в паузе между стимулом и ответом. Когда он может задержаться и не отвечать моментально, у него появляется возможность создать что-то своё. Чем дольше мы выдерживаем паузу между стимулом и нашей реакцией, тем больше в нас человеческого.
