Я гештальттерапевт, но так было не всегда. По первому образованию я психолог. Так сложилось, что довольно значительное время своей жизни я провел в армии — в общей сложности восемь лет. Это был впечатляющий период моей профессиональной деятельности. Особенно когда я уволился из армии и ушел преподавать в университет: первым студентам досталось сильно, потому что армейские привычки остались. Я тогда думал, что в университете все должно быть устроено так же, как в армии, а того, что со мной не соглашались, просто не замечал. До сих пор меня почему-то вспоминают добрыми словами.
Я родом из Витебска, небольшого города на севере Беларуси. Уже около восьми лет живу в Минске — точнее, прописан в Минске, потому что живу там, где работаю. География у меня довольно обширная. Значительная часть жизни проходит в Минске, но много времени я провожу и в других городах: Бресте, Витебске, Киеве, Одессе, Херсоне, Донецке, Лиде, немного — в других городах Европы, в Париже и так далее. В общем, вся моя жизнь проходит в поездах и самолетах, так что я человек мира.
Сейчас моя работа в основном связана с преподаванием гештальттерапии. Я веду частную практику в Минске и с 1999 года занимаюсь преподаванием, веду обучающую программу. Гештальттерапия стала моей большой любовью, но так было не всегда.
В психотерапию я пришел через НЛП — нейролингвистическое программирование. Тогда оно было очень популярным: на постсоветское пространство оно рвануло едва ли не быстрее всех направлений. Это такая психотехнология, когда с симптомами человека работают посредством изменения картинок, того, что он видит, слышит и чувствует. Все это перекодируется, и симптом вроде как уходит — причем гарантированно, что очень радовало людей.
Поначалу мне это казалось интересным, но довольно быстро стало скучно. Это был примерно 1994 год, у меня была большая практика, и я заранее знал, что будет происходить на каждой сессии. Сначала это было прикольно, потом становилось все скучнее, а когда дошло до отвращения, я понял, что надо что-то менять.
Тогда появилась гештальттерапия, которая поразила меня одной простой вещью: в ней было пространство для жизни и творчества. Наверное, поэтому я занимаюсь ею до сих пор: я все еще удивляюсь тому, что в ней происходит. Каждая новая сессия всегда удивительна, буквально следующие две секунды сессии могут удивить. Когда я стал готов удивляться этой следующей секунде, тогда, мне кажется, я и стал гештальттерапевтом.
Правда, произошло это через увлечение еще одним важным и известным направлением психотерапии — психоанализом. По третьему образованию я групповой аналитик, точнее, групповой психодинамический терапевт. Шесть лет я учился групповому анализу. В тот момент, как я буду сегодня говорить, многие гештальттерапевты искали в психоанализе спасение. К сожалению, распространено мнение, что у гештальттерапии нет своей теории: гештальттерапевты якобы только говорят о чувствах, а если человек научился злиться и ругаться с мамой — это уже верх личностного развития. А если он научился злиться на товарища и говорить: «Ты нарушаешь мои границы», — то просто сертифицировался.
Дикой гештальттерапии до сих пор довольно много, поэтому многие ищут спасение в психоанализе: там все очень красиво расписано. Если пациент — именно так в психоанализе называют людей — страдает тем-то и тем-то, то с ним, скорее всего, происходит то-то, то-то и то-то. Все понятно: прочитал книжку — начал работать.
Что такое дикая гештальттерапия? Возможно, я еще буду говорить об этом в лекции, чтобы не забегать вперед. Когда-то был дикий психоанализ, и, мне кажется, до сих пор остается много дикой психотерапии. Если коротко, дикая гештальттерапия — это гештальттерапия, основанная на отреагировании: появилось чувство — скажем, выплюнь его, и будет тебе счастье. Кстати, с легкой подачи самого Фридриха Перлза.
Когда я закончил аналитическую программу, мне выдали сертификат психодинамического терапевта. И вдруг я почувствовал: я гештальттерапевт. Так начался мой осознанный путь в гештальттерапии.
Я женат, у меня есть маленькая дочь. Жена и дочь сейчас в Минске, как и всегда. Дочери пять с половиной лет. Вот такая история про меня. Мне тридцать семь лет. Жил я действительно быстро: был период, когда я очень старался жить быстро, и в двадцать восемь чувствовал себя лет на сорок-сорок пять. Некоторое время я существовал в этой лжи, но такое ускорение счастья в жизнь не прибавляло. Потом я стал сильно замедляться, хотя работы у меня по сей день много.
Еще какое-то время я преподавал в университете — в общей сложности десять лет. Вел разные курсы: психологию личности, теории личности, зарубежную, европейскую, американскую психологию. Когда пришел молодым преподавателем, я вел одновременно четырнадцать новых курсов. Какой только глупости я не вел — ужасно. Большинство предметов уже забыл, конечно, но психологию личности и теории личности преподавал много лет.
Какое-то время я занимался наукой. Пришел туда с очень романтической идеей: пока не стал циничным, как сейчас, верил, что наука может изменить жизнь, что можно привнести в нее что-то светлое. Года два я пытался это сделать, пока не узнал, что такое наука. После этого энтузиазм иссяк, и я ушел в психотерапию. Долгое время наукой не занимался, а потом как-то на волне отчаяния защитил диссертацию и завершил свои отношения с научной сферой.
Я ленив, крайне ленив. Порой бываю веселым. Люблю людей, хотя иногда мне кажется, что я мизантроп и их ненавижу. Особенно когда после группы сажусь в купе, а туда заходят люди, которые хотят поговорить, спрашивают, как дела. Я тогда лучше надену наушники и сделаю вид, что сплю.
Нас с вами, может быть, будет связывать только сегодняшний вечер. Вы послушаете меня и скажете: «Боже мой, зачем ты ходишь сюда?» А может быть, нас свяжут следующие полгода — цикл лекций, который называется «Гештальттерапия глазами практикующего терапевта», то есть моими глазами. Не только глазами, а еще ушами, языком и некоторыми другими частями и органами, которыми я пытаюсь делать психотерапию. Вопросы будут по ходу лекции и после нее.
Сильные школы — те, которые выжили и были хорошо проданы. «Проданы» не только в смысле денег. На мой взгляд, лучший маркетинговый проект — проект апостола Павла: христианство, конечно, было продано круче всех, правда не за деньги, а за душу. Это был самый грамотный пиар- и маркетинговый проект всех времен и народов.
Мне кажется, любое знаменитое философское, психологическое или психотерапевтическое течение начиналось с провокации: всегда это было что-то новое. Месяца три назад я наткнулся в интернете на статью некоего Эпштейна. Не знаю, кто это; судя по тому, как он размышляет о происходящем, какой-то философ. Статья называлась «Интересный». Забавная, почитайте, ее можно найти в интернете.
Он рассуждает о том, что заинтересовать и увлечь людей что-то может при двух условиях. Во-первых, тезис должен быть неожиданным, сильно отличаться от привычного — грубо говоря, быть скандальным. Во-вторых, он должен представляться людям обоснованным. С одной стороны, тезис должен быть совершенно новым и оригинальным, с другой — все силы должны быть положены на его обоснование, на доказательства.
Я бы не вполне с ним согласился: психоанализ не доказан и, думаю, никогда не будет доказан, но продан круто. Так же, как христианство: доказать его, в общем-то, невозможно, хотя мы знаем множество доказательств существования Бога — например, у святого Августина или у Декарта, онтологическое доказательство. Но в научном смысле это, конечно, не доказательства.
Итак, провокация. Что сделал Зигмунд Фрейд? Он разорвал сознание человека. В каком именно месте — уже не так важно: многие направления разрывают сознание в области сердца, тела или чего-то еще. Важно порвать шаблон.
Фрейд выдвинул концепцию пансексуализма, всеобщей сексуальности. То есть главная потребность — сексуальная; все дети хотят своих родителей, особенно сильно в возрасте пяти лет. И то, как они обходятся с этим сексуальным желанием, дальше определяет всю их жизнь. Это, мне кажется, первая сильная идея Фрейда. Кто читал его «Три очерка по теории сексуальности»? Там эта концепция изложена довольно просто. Пожалуйста, читайте.
Он разорвал сознание людей именно в этом месте и дальше придерживался своей идеи. Его критиковали, гнобили, фашисты чуть не уничтожили, но до последних дней он оставался верен концепции пансексуальности. Думаю, именно это очень хорошо продало психоанализ. До сих пор психоанализ по распространенности занимает одно из первых мест, конкурируя только с когнитивно-поведенческой терапией.
Когнитивно-поведенческая терапия продается уже не столько провокацией, сколько тем, что она дешевая и эффективная. Ее хорошо покупать, страховые кассы с удовольствием ее оплачивают: на людей, застрахованных по медицинским программам, надо тратить не очень много денег.
Психоанализ, появившись одним из первых среди сильных школ, существующих сейчас, до сих пор живет и процветает. Думаю, потому, что Фрейд не сломался. Хотя большинство его учеников не соглашались с идеей всеобщей сексуальности и критиковали ее, они не понимали, насколько она хороша в смысле продажи. Фрейд терял одного за другим гениальных, талантливых учеников — Адлера, Юнга, Ранка, Штекеля и многих других. Они уходили, не приняв эту идею.
Представьте себе сознание человека конца XIX — начала XX века. Наука на взлете, она становится главным, вера тоже важна, но несколько отходит на задний план и остается фоном для движения науки. Тотальной была идея, что мы можем все контролировать, что человечество сможет контролировать все. И тут Фрейд говорит: есть одно, что мы контролировать не можем, — сексуальный импульс. Все. За эту идею он и зацепился.
Конечно, в психоанализе есть гораздо более прогрессивные и гениальные идеи, относящиеся и к самому Фрейду, и к его ученикам, но не все они прожили так долго. Однако это уже не лекция по психоанализу, поэтому вернемся к гештальттерапии.
Фриц Перлз начинает примерно тот же путь. Вы, наверное, знаете, что он проходил психоанализ и психоаналитическую подготовку, но в таком виде, что даже тогда это не могло считаться образованием в области психоанализа. Например, он анализировался у четырех людей, а самый длинный анализ длился чуть больше года. Понятно, что это никакой критики не выдерживало, и по сути психоаналитического образования он не получил.
Дальше он эмигрирует в Южную Африку и начинает с очень важного тезиса. В 1936 году он создает концепцию ментального метаболизма — этому, полагаю, будет посвящена одна из лекций, может быть, в мае. В этой концепции он постулирует главную идею агрессии. Если максимально упростить, человек может жить здоровым только в том случае, если он агрессивен.
Чтобы быть счастливым, нужно прийти к среде и к другим людям, совершить какой-то акт агрессии. Например, попросить: «Августина, сделай мне, пожалуйста, чай». Я совершаю агрессивный акт, а Августина должна поднять себя, пойти, сделать чай и принести его. Вообще-то я поступаю агрессивно. Или я встречаю другого человека и говорю: «Как же я рад тебя видеть, Андрей, скучал по тебе». Это происходит публично, Андрей смущается — это сильная агрессия.
В любом случае, чтобы что-то получить, я должен что-то сделать по отношению к среде и удовлетворить свою потребность. Например: «Дайте мне, пожалуйста, ручку». Но агрессия нужна еще и для того, чтобы не пустить в себя лишнее. Когда вас все время кормят: «Съешь за маму, за папу, за братика», — для того чтобы не пустить внутрь то, что чрезмерно или не годится для вашего развития, тоже необходима агрессия. Об этом будет отдельная лекция, я подробно расскажу: агрессия — одна из важных тем.
С этим докладом в 1936 году Перлз приезжает на международный психоаналитический конгресс. Над ним там смеялись, свистели, и он уехал обратно в Южную Африку. Эти идеи он описывает в книге, которую, надеюсь, все вы уже прочитали или прочитаете. Книга называется «Ego, голод и агрессия». Она выходит на рубеже 1941–1942 годов и является базовой книгой гештальттерапии.
Собственно, гештальттерапии там пока еще нет, и само слово «гештальттерапия» еще не встречается. Но там описана идея ментального метаболизма, а также важные тезисы о свободе, отвержении, отвращении и некоторые другие идеи, которые позже лягут в основу гештальттерапии.
В сороковые годы, боюсь ошибиться, но, кажется, в 1946 году Фриц Перлз эмигрирует в Соединенные Штаты Америки. Там и начинает складываться гештальттерапия. Важно понимать, что все лавры за ее создание не должны доставаться одному Фрицу Перлзу: рядом с ним оказались влиятельные, известные и очень талантливые теоретики и практики.
Одной из ключевых фигур был Пол Гудман — философ, эссеист, публицист. Он много писал и глубоко размышлял над течением, которое позднее будет названо постмодерном. Философия постмодерна во многом повлияла на становление гештальттерапии.
Другой важный человек — Изидор Фром, не путайте его с Эрихом Фроммом. Это разные люди. Эрих Фромм, как и Карен Хорни, относится скорее к социальной ветви психоанализа. Изидор Фром — одна из ключевых фигур гештальттерапии. Возможно, именно ему во многом принадлежит заслуга ее реабилитации после смерти Фрица Перлза. Перед смертью Перлз, на мой взгляд, отказался от многих идей, появившихся в 1950-е годы, и вернулся к идее агрессии и чувств: всё наружу, дети цветов. А Изидор Фром попытался вернуть в гештальттерапию то, что в нее было внесено изначально, — феноменологию.
Феноменология — один из самых мощных фундаментальных камней гештальттерапии. Гештальттерапия по своей сути феноменологична. Это значит, что в практической работе мы наблюдаем только за тем, что возникает в контакте с клиентом: за тем, что он говорит, как он дышит, как вдруг в какой-то момент плачет. Мы замечаем собственные чувства, желания, образы, фантазии, которые возникают рядом с ним. Всё это называется феноменами.
Поэтому гештальттерапия изначально пошла по пути, радикально отличному от психоанализа. В психоанализе мы скорее строим гипотезу о причине болезни человека — слово «болезнь» здесь условно. В гештальттерапии мы прежде всего констатируем то, что есть. Это два принципиально разных метода.
Психоаналитический подход основан на психическом детерминизме: предполагается, что у любого симптома, болезни, расстройства, сложности или проблемы есть причина. Если найти эту причину, человеку станет легче. Например, человек понял, что мать не любила его в детстве, — и ему стало легче жить. Или он осознал, что в пять лет хотел отца, но это желание запрещалось, затем отец умер, и вина, сопровождавшая его депрессию следующие тридцать лет, стала понятной. В процессе осознавания эта вина может уменьшиться: обесценивается магическое детское мышление, человек освобождается от симптома. Вместе с тем может появиться много ярости — например, на мать, которая бросила. Ярость осознаётся, выражается — и депрессия проходит. На этом, по сути, строятся толстые учебники по психоанализу депрессии.
Гештальттерапия начинает основываться на феноменологии. В этом смысле причина не является главным предметом работы, а причинно-следственные отношения перестают быть решающими. Если вас учат гештальттерапии так: «Поймите, в чём причина трудности клиента, и тогда он избавится от симптома», — не верьте, это уже не гештальттерапия. Мы просто замечаем то, что возникает по ходу контакта.
Например, у клиента появляется желание, чтобы терапевт его обогрел, полюбил, защитил. В своей жизни он может не уметь об этом говорить. Задача гештальттерапии — помочь этой потребности появиться на границе контакта, стать доступной для переживания и выражения.
Разделение двух стратегий — работы на границе контакта и работы с внутренней феноменологией — является частичным вымыслом. Оно неправомерно. Работая на границе контакта, я всё время остаюсь в русле феноменологии. Если я покидаю контакт, я вообще покидаю пространство гештальттерапии. Но и работая с феноменологией, я не могу не работать в контакте. Это не могут быть разными стратегиями.
Более того, внутренней феноменологии как отдельной вещи не существует: феноменология просто феноменология. Если вы говорите мне о чувстве злости, это уже не нечто исключительно внутреннее: оно появляется между нами, в контакте. То же происходит со сном. Если я видел сон и рассказываю его сейчас именно этому человеку, именно в этот момент, значит, этим сном я что-то сообщаю ему. Сон приобретает статус реальности только тогда, когда появляется в контакте.
В других направлениях со снами обращаются иначе: считают, что сны находятся внутри человека и подлежат специальному толкованию. Но в гештальттерапии психоаналитический вирус до сих пор очень силён. Иногда слушаешь гештальттерапевтов и возникает ощущение, что гештальттерапии там никогда не было, а психоанализа — очень много.
Эти тезисы развивали прежде всего Пол Гудман и Фриц Перлз. Изидор Фром был очень талантливым философом и помогал обосновывать эти идеи, но, как мне кажется, основными их создателями были Гудман и Перлз. В 1951 году они оформили то, что стало гештальттерапией. При этом тогда вокруг нее витало еще много странных, непривычных для психотерапии мыслей.
Их было особенно трудно приложить к психотерапии, которая к тому времени уже около пятидесяти лет существовала в рамках индивидуализма. Конечно, у психотерапии были и более ранние предшественники: до психоанализа существовали рациональная терапия Дюбуа и гипноз, распространённый тогда по всей Европе. Фрейду было трудно пробиться именно потому, что всё это пространство уже было занято гипнозом и рациональной терапией. И все они работали на основаниях индивидуализма, укоренённого, по крайней мере, со времени появления науки в привычном нам виде, то есть с классической эпохи, примерно с XVII века.
Четвертая важная фигура — Лора Перлз, урождённая Лора Познер. Помимо того, что она была женой Фрица, она была очень хорошо обученным психологом Берлинской школы гештальт-психологии. Именно здесь становится понятным, почему вообще появилось слово «гештальт». Пока мы говорили о феноменологии, контакте и экзистенциализме, слово это как будто и не было необходимо.
Слово «гештальт» пришло из немецкого языка и в начале XX века вошло в психологию в Берлине. Несколько талантливых психологов — Кёлер, Коффка, Гольдштейн — пытались вывести психологическую науку на серьёзный экспериментальный уровень. До них это, конечно, делал Вундт, создав первую лабораторию для психологических экспериментов. Но представители Берлинской школы исследовали то, что происходит с человеческим восприятием, представлениями, вниманием. Многие тезисы гештальттерапии позднее пришли именно оттуда.
Фриц Перлз некоторое время работал у Курта Гольдштейна, а Лора Познер была аспиранткой Гольдштейна. Там они и встретились. Фриц влюбился в Лору, когда писал диссертацию и занимался теми же проблемами мозга, которые исследовал Гольдштейн. Ради женитьбы он ушёл от своего очередного психоаналитика — Жанны Лампль-де Гроот. В психоанализе пациенту и сейчас категорически не рекомендуется принимать сколько-нибудь важные жизненные решения во время анализа. Но Перлз решил жениться и ушёл, кажется, из третьего или четвертого по счету анализа.
Гештальт-психология и гештальттерапия — разные вещи. Первая является научной школой психологии, вторая — сферой искусства психотерапии. Но гештальттерапия, несомненно, во многом возникла под влиянием гештальт-психологии.
Есть версия, что именно с подачи Лоры Перлз появилось название «гештальттерапия». Первоначально предлагались другие названия. Например, «экзистенциальный анализ», потому что одним из важных оснований гештальттерапии был экзистенциализм в том виде, в каком он был известен в Америке 1940–1950-х годов. Для терапии были важны выбор, ответственность, свобода, жизнь и смерть, бытие, экзистенциальный кризис. Но это название не прижилось: возможно, потому, что уже было занято Бинсвангером примерно тридцатью годами ранее.
Другой вариант — «терапия концентрации». Мы могли бы заниматься терапией концентрации, если бы группа людей, создавшая в 1951 году гештальттерапию, выбрала именно это название. В эту группу, помимо семьи Перлз, входили, кажется, Джеймс Симкин и Пол Вайц; они называли себя группой семерых, такими мушкетёрами.
Согласно некоторым источникам, Лора Перлз, хотя именно она предложила корень названия, сама была против слова «гештальттерапия». Она предлагала «гештальтунг-терапию». Гештальт — это образ, некоторая целостность, конфигурация. А Gestaltung точнее относится к тому, чем занимается гештальттерапия: мы сопровождаем процесс возникновения и исчезновения образов.
Наряду с этим важен Курт Левин — величина того времени очень крупная. Он создал собственную мощную школу в Берлине. Из нее вышла, в частности, Блюма Зейгарник, известная по эффекту Зейгарник. Его главная идея в том, что мы с большей вероятностью, по статистике примерно в два раза чаще, помним незавершённые события.
Левин подсказал Блюме Зейгарник эксперимент, после которого она стала одной из крупнейших фигур советской психологии. Они сидели в кафе, и Левин сказал: посмотрите на официанта. Даже если за столом сидят десять человек, пока заказ не принесён, спросите его — и он сможет рассказать, кто что заказал, чуть ли не до того, о чём люди разговаривали. Левин проверил: действительно, официант всё помнил.
Тогда Левин выдвинул второй тезис: как только официант принёс заказ и с ним расплатились, он не вспомнит и половины заказов, которые обслуживал. Собственно, эксперимент Зейгарник строился похожим образом. Испытуемым давали задания и говорили, что они ограничены по времени: экспериментатор сообщит, когда нужно закончить. Одни задания позволяли завершить, другие прерывали. Затем, спустя некоторое время — несколько часов, день, два, пять дней, неделю, точные интервалы я уже не помню, — испытуемых просили назвать задания, которые они выполняли. С большей вероятностью, примерно в два раза чаще, они вспоминали именно незавершённые задания. В Советском Союзе эффект Зейгарник стал основой целой педагогической школы на десятилетия, хотя в Европе эти исследования тоже были широко известны.
В 1939 году, если память не изменяет, Курт Левин переезжает в Америку. Их путь с Фрицем Перлзом в этом смысле очень похож: оба эмигрировали из Германии в США. Когда Фриц переехал, Левин уже был очень известен. В 1939 году он создал теорию групповой динамики, которая прославила его ещё больше. На этой теории затем основывались многие направления групповой терапии, в частности Т-группы. Поэтому Левин был в то время американской величиной, и, думаю, Фриц Перлз не мог не быть этим заряжен. Есть свидетельства, что они встречались, но, возможно, здесь проявлялась и протестная реакция по отношению к отцовской фигуре. Всем от Фрица досталось.
Говорят, Фриц Перлз был не очень уживчивым человеком. Степень его адекватности проверить трудно. Если вы не видели записи его сессий, посмотрите: это очень интересно. Но здесь важно понять, что гештальттерапия никогда не была набором техник. Вместо техник в гештальттерапии существуют эксперименты. В этом смысле никаких фиксированных техник нет.
Конечно, гештальттерапию часто знают по «пустому стулу», и это уже набило оскомину. Но пустой стул — лишь элемент какого-то эксперимента, который организует терапевт. Сам по себе он не является отдельной техникой с фиксированной целью. Гештальттерапевт, в общем, может делать что угодно, но мы пока немного опережаем события: до экспериментов ещё дойдём. И о пустом стуле я тоже расскажу отдельно.
В 1951 году выходит книга «Гештальттерапия», и так появляется гештальттерапия, которой на сегодняшний день уже шестьдесят лет. Теория гештальттерапии за все эти годы была издана тиражом в пятьсот экземпляров, а до 1960-х продали только двести. То есть успеха у гештальттерапии тогда не было. Это к вопросу о маркетинговом проекте: он оказался неудачным.
Почему? В 1950-е гештальттерапия была очень глубоким, серьёзным образованием с философией и теорией, которое только начинало развиваться. Но оно не продавалось. А дальше в Америке появляются 1950-е годы, движение хиппи, и мы подходим к вопросу о дикой гештальттерапии. Это важно ещё и потому, что примерно похожая ситуация возникла на постсоветском пространстве в конце 1980-х — начале 1990-х, когда туда пришла гештальттерапия.
Главная идея движения хиппи заключалась в том, что все шаблоны нужно нарушить. Мы слишком многое в себе сдерживаем: чувства, желания, возможность быть теми, кем являемся на самом деле. Хиппи пытались дать друг другу возможность выразить наружу всё то внутреннее, чему раньше не давали права на существование. Порой это выглядело довольно своеобразно. Например, Джон Леннон и Йоко Оно лежали обнажёнными за стеклом витрины с большой надписью: «Make love, not war».
В то время никто особенно серьёзно не исследовал эффективность такой терапии. Не проводились когнитивистские исследования, не было понятных данных о длительных результатах. Люди уезжали счастливыми, но сомнительно, что их симптомы проходили надолго. Современный опыт психотерапии показывает: если терапия основывается исключительно на отреагировании, на выбрасывании напряжения вовне, в сторону других людей, результат может быть, но обычно он кратковременный. Даже если человек избавляется от одного симптома, вскоре появляется другой. Это оказалось не панацеей, хотя в то время гештальттерапия очень хорошо продавалась.
При этом отношения Фрица Перлза с Полом Гудманом, Изидором Фромом и остальными сильно осложнились, и они от него отошли. В 1970 году, кажется, на панихиду Фрица приехали далеко не все. Пол Гудман произнёс речь примерно такого содержания: Фриц предал гештальттерапию. В этом была доля правды. Через неделю на другом конце Соединённых Штатов устроили другие поминки Фрица, где ему отдали положенные почести. После этого гештальттерапия оказалась в серьёзном кризисе.
Чтобы продать гештальттерапию, Фрицу Перлзу нужно было отодвинуть в сторону сложные теоретические построения, созданные в 1950-е годы. Так появляются его знаменитые слова: chickenshit, bullshit, elephantshit. Смысл был такой: если клиент вместо разговора о чувствах начинает заговаривать их, уходит в сторону, смягчает, объясняет — это chickenshit. Если он строит концепции вроде: «Я не могу этого сделать, потому что у меня сильный внутренний конфликт», — это bullshit. А если начинает рассуждать о том, как устроена психика другого человека, строить большие философские конструкции, — это elephantshit, то есть «слоновье дерьмо». Чем крупнее теоретизирование, тем больше «дерьма» в этом объявлялось.
Конечно, для людей, собиравшихся вокруг него в 1970-е, это было очень привлекательно: не надо читать книг. Зачем читать «Ego, Hunger and Aggression», зачем читать теорию гештальттерапии? Главное — спросить клиента: «Что ты чувствуешь?» Он отвечает: «Злюсь». «Скажи это громче». Сказал — всё, спасибо, до свидания. Правда, встреча длится пятьдесят минут, и если всё произошло за первые десять, то оставшиеся сорок минут часто нечем заняться.
В такого рода работе первый и главный вопрос терапевта обычно звучит так: «Что ты сейчас чувствуешь?» Здесь две сложности. Во-первых, клиент может не ответить, потому что большинству наших клиентов чувствовать не очень привычно и не очень легко: наша культура этого не предполагает. Во-вторых, одна из важных идей гештальттерапии состоит не просто в том, чтобы дать заблокированным чувствам выход, а в том, чтобы дать им возможность жить. Дать человеку возможность сердиться.
Подавленная агрессия действительно может приводить к тяжёлым последствиям: к суициду, драке, нарушению физического контакта. Но в этом и заключается разница между дикой гештальттерапией и гештальттерапией как таковой. Агрессия становится разрушительной не потому, что человеку дали ей жить, а потому, что она долго сдерживалась и затем прорывается, поскольку человек уверен, что не имеет на нее права.
Я несколько лет работал в специальной комиссии при психоневрологическом диспансере, ещё до появления службы судебных экспертиз. Мы проводили экспертизы по запросам прокуратуры или суда. И оказывалось, что подавляющее большинство убийств — в состоянии аффекта и не только, — суицидальных действий, пьяных разборок с тяжкими телесными повреждениями происходят именно из накопленной агрессии. Не потому, что люди позволяли ей жить, а потому, что их прорывало после долгого запрета. Гештальттерапия даёт право на это чувство — не просто на его выражение, а на возможность его проживать.
При этом суть гештальттерапии не в том, чтобы выразить злость. Злость гораздо ценнее осознавать, чем просто выражать, потому что чувства — это маркеры потребностей. Например, ты чувствуешь, что тебе важно получить от человека любовь или признание, а он этого не даёт. В этот момент ты начинаешь сердиться, обижаться, злиться. Но где больше правды: в твоей злости или в сильном желании любви? Зачастую доступ к этому месту возможен только через злость. Особенно если человека никогда не любили.
Можно возразить, что человек как целостный и самодостаточный организм не должен нуждаться в выражении любви со стороны другого. Если нам нужно, чтобы нас любили, дарили цветы, ухаживали за нами, может быть, это означает, что мы сами не верим, будто достаточно хороши и уже любимы. Тогда внутренние ячейки не заполнены, и мы постоянно нуждаемся в подтверждении, а когда не получаем его — становимся агрессивными.
Но естественно желать быть любимым и любить. Это желание может выражаться требованием, а может — просьбой. В этом и состоит различие идеологий. Идея контакта не утверждает, что человек — центр вселенной и ему никто не нужен. Напротив, главный фокус гештальттерапии — не на том, что «я центр вселенной», а на внимательности к тому, что происходит в контакте. Фокус терапии смещается с меня на происходящее между нами.
Я знаю, что меня любят многие люди, и знаю, что многие меня не любят. Я знаю, что меня любит дочь. Но когда звонит жена, дочь берёт трубку и говорит: «Папа, я тебя люблю», — мне важно это слышать. Это не значит, что я зависим от этих слов и без них не смогу спать. Но если она перестанет говорить это раз, два, три, пятнадцать раз, мне, наверное, станет труднее. Особенно если у меня был тяжёлый день.
Иногда мы действуем в ущерб себе: пытаемся кого-то спасти, протянуть руку помощи. Можно говорить о ценностях неэгоизма, об альтруизме, об архетипах Юнга, о религии или морали. Я ничего не понимаю в архетипах Юнга и не могу поддержать этот разговор. Возможно, это просто ценности, которые мы впитываем. Но гештальттерапия не приучает к тому, что вы являетесь центром вселенной. Ее фокус — контакт.
Реальность — только то, что происходит в нашем контакте. Именно контакт управляет происходящим. Реальность находится здесь, и больше нигде. Это уникальный тезис гештальттерапии, который практически никакая другая терапия не поддерживает. Это и есть осознавание.
В этом смысле я понимаю, что мне может быть очень неудобно. Конечно, мне удобнее было бы закончить лекцию в полной тишине зачарованных людей. Но ты встал и задаешь мне вопросы — это неудобно. Однако если в моем сердце, помимо раздражения, которое я в этот момент испытываю, есть еще благодарность тебе и восхищение твоим способом строить предложения на русском языке, то моя жизнь становится богаче. Это тоже мои потребности: они заставляют меня слушать тебя, удивляться, восхищаться, испытывать благодарность. И это гештальттерапия.
Задача не в том, чтобы выразить чувства. Как только мы выражаем чувства, мы можем лишиться возможности осознать, что с нами происходит. Психопаты, кстати говоря, часто именно так и устроены: они выражают, но не способны осознать. Если мы все время будем помогать клиенту только выражать чувства, мы лишим его шанса понять, что с ним происходит.
Другими словами, если я выплюнул свою злость, у меня уже не остается возбуждения, на котором можно остановиться и осознать: я очень ранен этим человеком. Не осознавая боли, я все время злюсь. Так ежедневно живут возбудимые психопаты.
Конкретная ситуация: ребенок стал свидетелем того, как отец пытался совершить самоубийство. Ничего не случилось, слава богу, но это тревожило ребенка какое-то время. Позже он приходит и понимает, осознает, что ему больно; испытывает злость, в какой-то степени недоверие. Он это осознал. Но сама реакция боли у него, например, не прошла. И таких моментов много.
Осознавания недостаточно для изменения. Мы, может быть, повторяем этот тезис, но я понимаю, что его нужно раскрывать: он непонятен многим, особенно тем, кто уже учился по программе. В чем разница между переживанием и просто пониманием? Что значит сказать о своей боли — и жить этой болью? Сказать о злости — и жить в злобе? Это разные вещи.
Проблема в том, что мы зачастую выражаем свои чувства, ни разу не пережив их, ни разу не дав им возможности жить. Люди могут пребывать в патологическом горе восемь, десять, пятнадцать лет, сталкиваясь с одной и той же болью. Можно глубоко понимать происходящее, но разница между пониманием и переживанием, основанным на осознавании, — просто пропасть. Об этом мы будем говорить в лекции, посвященной переживанию.
