Невроз — это нарушение творческого приспособления. Есть такое понятие: хроническая ситуация низкой интенсивности. Человек привыкает в одной острой ситуации делать что-то, что оказывается для него адаптивным. Когда бьют — он убегает, когда свистят пули — падает, когда его всё время предают — держит людей на расстоянии. Когда каждый раз дают подзатыльник, если он плачет, он привыкает к идее, что мужчины не плачут.
Ситуация меняется: уже никто не бьёт по затылку, пули не свистят, никто не обижает и не предаёт, а способ остаётся. Это и называется хронической ситуацией низкой интенсивности. С точки зрения гештальт-терапии это невроз. Строго говоря, характер — это уже невроз; это не моя идея, а идея Фрица Перлза. В этом смысле каждый из нас обладает огромным количеством таких хронических ситуаций низкой интенсивности. И вы, и я, и самый продвинутый психотерапевт обладаем богатым разнообразием симптомов. Да, все мы невротики.
Строго говоря, с точки зрения гештальт-терапии Personality — это невроз. В гештальт-подходе нет понятия Personality: оно адресуется только к одной из функций Self. Вместо Personality здесь есть описание психического процесса. О Self мы ещё поговорим, возможно, в октябре: тема большая, пока не будем её трогать.
Что такое Personality? Откройте любой учебник по общей психологии или психологии Personality — там будут десятки определений, и авторы будут говорить о разном. Они могут спорить о структуре: кто-то выделяет одни части, кто-то другие, кто-то считает, что какие-то части к Personality вообще не относятся. Но все они сходятся в том, что Personality имеет структуру. А значит, у неё всегда есть три основные характеристики: она социально приобретена, относительно устойчива — это очень важно — и существенно определяет поведение человека. Если этого нет, говорить о Personality бессмысленно.
Меняется контекст поля, меняется жизненная ситуация, появляются новые люди, а способ жить остаётся. Вроде люди уже добрые, отзывчивые, нежные, а вы всё так же держите их на расстоянии и испытываете страх, как только они приближаются. Вроде уже нет воспитательницы или учительницы, которая ставила вас в угол за шум или, вызывая к доске, показывала пальцем: «Вот Вася Петин, двоечник, ничего толкового из него не получится». Вы испытывали сильный стыд, блокировали переживание, не могли связать двух слов. Проходит время: люди изменились, вас любят и уважают на работе, вас просят почитать лекцию. Вы выходите к аудитории, смотрите на людей — и всё так же испытываете стыд, всё так же блокируете переживание, всё так же не можете связать двух слов. В лучшем случае; в худшем — теряете сознание. Так устроена социофобия: это отголоски прошлого опыта.
Сегодня нам стоит поговорить об отчаянии. Возможно, это последнее чувство, которое мы с вами разберём. Я обещал рассказать о выборе, и, кажется, ничего не сказал о близости. Отчаяние и близость очень связаны: в близости они зачастую идут рука об руку. Иногда под близостью понимается некий садистско-мазохистский симбиоз: встретились два человека, мучают друг друга тридцать лет и называют это близостью. Уже измучились до изнеможения, но всё равно думают, что происходящее — близость.
У Эрика Фромма, не Исидора Фромма, гештальт-терапевта, а Эрика Фромма — философа, социолога и психоаналитика, — есть важная мысль. В одной из работ, кажется, в «Бегстве от свободы», он пишет: «Любовь такого рода, которая относится только к одному человеку, уже самим этим фактом доказывает, что это не любовь, а садистско-мазохистская привязанность». Если в жизни есть только один человек, которого вы любите, меньше всего хотелось бы быть этим человеком. Это ужасно для всей его жизни.
Любовь, по Фромму, — нечто, принадлежащее не другому человеку, а мне; некоторая интенция моего сердца, условно говоря. Она уже принадлежит полю и может проявляться в нём. Я встречаю человека, и моя любовь размещается в этих отношениях. Она не принадлежит этому человеку. Я встречаю другого человека — и любовь также может разместиться в этих отношениях. Я могу любить своих братьев, у меня их двое, могу любить дочь, она пока одна.
Есть анекдот: муравей залезает слону в хобот, а вылезает из задницы и кричит: «Кайф!» Слон не кричит, но просит повторить. В третий раз муравей залезает в хобот, слон засовывает хобот в задницу и говорит: «Вечный кайф». Так бывает и с любовью, когда она понимается как нечто, исходящее из моего сердца и размещающееся в отношениях, а не принадлежащее одному-единственному человеку.
Одна женщина всё-таки пришла и рассказала мужу о чувствах, которые у неё были. Он оказался проще, чем можно было ожидать, и сказал: «Да в чём проблема? Если уж очень хочешь, позвони ему». Не знаю, хороший ли это пример и как правильно устроена семейная жизнь. Я сам устраиваю её уже десять лет — с большим или меньшим успехом — и не знаю, правильно ли мы с женой устроили свою жизнь. Но муж заботился о жене, и после этой фразы у неё всё как рукой сняло. Она встретилась с тем мужчиной, поговорила с ним, рассказала о своём влечении — и желание просто прошло. Зато снова загорелась страсть в отношениях с мужем, а внутренние конфликты как-то разрешились. Такая нелепая терапевтическая ошибка, или нелепая терапевтическая ситуация, привела к тому, что всё оказалось прекрасно.
Для любви всегда нужна свобода. Это не значит, что я проповедую предательство. Предательство обычно очень компульсивно, оно происходит от отчаяния. Если человек свободен, ему не нужно бороться за свои права.
У Жана Бодрийяра, французского философа XX века, есть интересная идея: популярный в последнем столетии феномен борьбы за права возникает там, где человек сталкивается с отчаянием, где у него уже нет надежды и ощущения, что он имеет это право. Если я чувствую, что не имею права на нечто, я начинаю за это бороться. Но это исключительно внутренний феномен. Мир уже давно не сегрегационен по отношению к женщинам, но феминистки не могут успокоиться: ходят со знамёнами, дерутся за право быть свободными и равноправными. Подавляющее большинство мужчин не возражает, а борьба всё равно идёт. Это феномен внутренний, психический, а не социальный. Так же устроены и другие права и свободы: человек начинает бороться тогда, когда внутри своего сердца уже утратил их.
Так же и с любовью. Я обещал о любви не говорить — и вот получилась лекция о любви. Это как в известном психологическом опыте: «Не думайте о жёлтой обезьяне». А о чём ещё думать? Разумеется, о жёлтой обезьяне. Важно понимать, что настоящая близость, основанная на любви, может строиться только на свободе.
Отчаянная близость опасна. Иногда её называют более грубым словом: «Отчаянная близость — это блядство». Созависимость может быть организована довольно своеобразно. Например, один из наиболее эффективных способов поддерживать созависимые отношения — контрзависимость.
Многие люди застревают в периоде жизни, когда протестуют против всего. Представьте: вы выросли в семье, которая вас совершенно не устраивает. Мать не такая, отец не такой, их отношения вообще не те, которых вы хотели бы. Вам всё противно, и вы обещаете себе: «Я-то точно построю жизнь по-другому». Затем кладёте жизнь на то, чтобы жить иначе, чтобы ваша жизнь была счастливее. Люди начинают делать всё не так, как родители, а лет через пятнадцать этого глобального проекта, в худшем случае — через тридцать, когда менять уже поздно, приходят к терапевту и обнаруживают: те же яйца, вид сбоку. Они организовали себе точно такую же жизнь, как родители. Вектор зависимости не имеет значения.
Когда моей дочери Алисе было три года, я однажды утром сказал: «Доча, доброе утро». Она хмуро подняла глаза и ответила: «Не доброе, не утро». В этом смысле она всё так же оставалась зависима от меня, но возражала. Если возражать против каждого тезиса, то очень скоро окажешься в том же месте, из которого хотел убежать. Контрзависимость — всегда тупик.
Почему это приводит в то же место? Потому что это противоположный полюс того же процесса, всё та же нужда, только не моя. Это просто другой способ удовлетворить ту же потребность. Если родители жили лишь ради успеха и признания, я могу положить жизнь на то, чтобы не добиваться успеха и признания. Но это лишает меня возможности осознать, в чём я на самом деле нуждаюсь.
Так же устроена зависть: можно положить жизнь на борьбу с людьми, у которых есть нечто, чем, как нам кажется, мы хотим обладать, хотя на самом деле нам это никогда не было нужно. Контрзависимость занимает нашу витальность, нашу жизнь: мы уже не можем остановиться и спросить себя, чего лично я хочу. Иногда человек живёт, чтобы прожить не так, как родители, а потом останавливается, слушает себя и обнаруживает, что ему нужно было совсем другое, что его потребности находились совсем в другом месте.
Возвращаясь к близости: в обыденном сознании близость — это ощущение, что кто-то рядом, что я кому-то нужен. Именно слово «нужен» здесь часто используется. Но важно различать «нужен» и «важен»: это радикально разные интенции в построении отношений. Близость понимают как возможность быть обогретым, знать, что тебя ждут, что есть где спрятаться, что кто-то находится совсем рядом.
Но некоторые люди проживают жизнь, осознавая, что рядом кто-то есть, а потом останавливаются. Остановка — пожалуй, самая неприятная вещь в жизни, потому что в этот момент происходит масса неожиданностей: можно узнать многое, с чем придётся сталкиваться.
Когда пункты внутреннего договора становятся очевидными и ясными, только тогда я могу их озвучить. Если я не знаю, чего хочу, то могу использовать другого как донора собственных желаний. Например, это часто встречается у матерей с детьми. У взрослых мужчин — редко.
Когда Алисе было три месяца и мы ходили гулять, мы часто встречались с мамами. У женщин есть особый язык, которого я не замечал у мужчин, хотя мужчины тоже ходят с колясками: «Мы пописали, мы покакали». Возможно, в силу функции, которую они выполняют, в силу большей привязанности на биологическом, социальном и психологическом уровнях это происходит автоматически. Все встречавшиеся мамы говорили: «Мы пописали, а вы какаете хорошо?» Когда меня спрашивали, как именно мы какаем, я удивлялся: думал, что это слишком интимный вопрос, и сначала отказывался отвечать. Потом мне стало очевидно, что речь, вероятно, идёт о моей дочери, лежащей в коляске.
То есть я использую другого как донора. Если Андрей захочет пойти на футбол, а я не знаю, чего хочу сам, я могу подумать, что тоже хочу на футбол. И могу следующие десять-пятнадцать лет ходить туда, совершенно его ненавидя. Но поскольку я не знаю, чего хочу, то футбол и футбол. Как с той женщиной, помните, которая двадцать лет получала розы, ненавидя их.
В тот момент, когда я отчётливо осознаю, каков я и каковы мои желания, я оказываюсь очень чувствительным к ним. Когда мы соприкасаемся не просто руками — «Здорово, Андрюха», — а своими жизнями, может быть, здороваясь, а может быть и нет, я гораздо лучше, чётче и яснее, чем прежде, могу осознавать свои желания, испытывать чувства, осознавать их как свои и переживать их. О переживании мы говорили вчера. То же происходит и с Андреем.
Но интересно ещё и то, что в этой ситуации я становлюсь очень внимательным к тому, что происходит с другим человеком. Как будто органы восприятия расширяются. Хотя нет, органы не расширяются: скорее, я начинаю воспринимать не только глазами, ушами и пятью органами чувств, но и чем-то ещё. В разных традициях это называют по-разному: чувствилищем, третьим глазом, а некоторые — задницей. Задницей чувствуют. Мне кажется, последнее определение точнее. В общем, речь примерно об одном и том же: я становлюсь очень внимательным к тому, что происходит с Андреем.
И в этот момент соприсутствия двух жизней рядом друг с другом появляется то, что называется близостью. Но здесь есть крайне неприятный побочный эффект. Если раньше мы с Андреем соприкасались руками, мне ничего не грозило. Мы могли использовать ритуал: «Здорово, Андрюха», — как-то подколоть друг друга, постебаться. На худой конец он скажет: «Ну ты мудак», — а я отвечу: «Сам дурак». Никому особенно ничего не угрожает.
Мы надёжно защищены по одной простой причине: рана может быть нанесена только в месте жизни. Там, где жизни нет, раны быть не может. Это одна из причин, почему травматики — люди, в анамнезе которых есть травма, — довольно часто живут безболезненно и вообще нечувствительны к боли. Потому что они в этом месте больше не живут. Я немного говорил об этом вчера, а дальше мы поговорим подробнее.
Но как только я начинаю встречаться с Андреем своей жизнью, начинается неприятность. Прямо пропорционально чувствительности появляется угроза. Я становлюсь настолько же ранимым и уязвимым, насколько чувствительным. До этого ничего подобного не было. Я могу строить тысячи отношений с другими людьми, но, если не вступаю с ними в присутствие контакта, мне ничего особенно не грозит. Максимум — какой-то дискомфорт. Если я отодвину от себя, отрежу свою чувствительность, мне не грозит практически ничего.
Иногда диву даёшься, как люди, особенно после травмы насилия, устраивают свою жизнь так, что всё время ретранслируют травму. Как будто создают ситуации, в которых повторная травма очень вероятна. А любви-то хочется. Вот такая засада.
Другой способ не жить вместе с другим человеком тоже очень эффективный. Но сначала важно сказать: присутствие с другим человеком — вообще-то роскошь. Присутствовать двадцать четыре часа в сутки очень утомительно. Хорошо, если в нашей жизни появляются хотя бы секунды, когда мы по-настоящему встречаемся с другим человеком.
У Фрица Перлза, когда ему наконец начало везти, в 1968 году, учеников до этого практически не было довольно длительное время. Несмотря на весь его гений — мне кажется, это величайший человек XX столетия, — на его семинарах в Ассолении собиралось по три, пять, семь человек. Гештальт-терапия появилась в 1951 году, а Перлз умер в 1970-м. Представьте мучение этого человека: он гений, но его никто не хочет слышать.
В 1968 году у него берут интервью в журнале Life, он описывает свои идеи, очень схожие с идеями хиппи, которые тогда становились популярными, — и гештальт-терапия просто взлетает. В каком-то смысле это дело случая: не было бы интервью — может быть, не было бы и гештальт-терапии, и мы бы с вами здесь не собрались.
В этот момент Фриц, конечно, очарован. Ему кажется, что присутствие, открытое как основание гештальт-терапии, можно распространить на всю человеческую жизнь. Он создаёт несколько общин, в которых люди живут по законам присутствия двадцать четыре часа в сутки. Но идея быстро обломалась. Невозможно круглые сутки присутствовать сердцем в отношениях друг с другом. Поэтому присутствие — роскошь, как и психотерапия, потому что психотерапия апеллирует именно к присутствию.
Если вы никогда не присутствовали в отношениях, радуйтесь, если это случится хотя бы на две секунды. Я искренне радуюсь, когда некоторые мои клиенты могут соприкоснуться со мной и дают мне возможность соприкоснуться с ними сердцами. Это метафора, но она мне нравится: сердце, как мне кажется, описывает суть того, что я хочу донести. Когда два сердца встречаются хотя бы на секунду, это большое счастье. Значит, путь уже известен. Потом это становится пять секунд, десять, пятнадцать. Так люди понемногу открываются, начинают вкушать то, чего раньше не вкушали: новые звуки, чувства, удовольствия.
Но в тот же момент обнаруживаются какие-то изъяны. Оказывается, руки не такие уж золотые, растут не из плеч, как казалось. Под ногтями грязь, появляется запах — раньше его будто не было. И в какой-то момент вы перестаёте отвечать на звонки: всё, отношения закончены, вы застрахованы. Слава богу, сработало.
Дальше происходит то же самое: вы встречаете нового молодого человека, влюбляетесь, восхищаетесь. Но восхищение — страшное чувство, потому что оно часто заканчивается подобным образом. В восхищении нет привязанности, в нём довольно часто есть иконка, некоторый образ, а он нереален. Поэтому, когда кто-то мной восхищается, я пугаюсь. И когда я сам восхищаюсь другим человеком, я останавливаюсь и спрашиваю себя: что это за чувства я сейчас испытываю?
Как правило, помимо желания приблизиться, там есть масса других чувств, которые очень скоро станут очевидными. Если не осознать их сразу, потом они дадут о себе знать откатом — как будто ударят по голове, и я убегу из отношений. Поэтому важно заметить, что в восхищении есть что-то нереальное, и дать себе возможность вступить в более реальные отношения. Чуть-чуть больше прислушаться к своим чувствам к этому человеку, попробовать немного поговорить об этом. Именно тогда начинает складываться привязанность: образ размывается, становится конкретнее и чётче, а отношения — чуть более близкими.
Если в первом случае мы с Андреем быстро сближаемся, а потом так же быстро отдаляемся, то здесь мы приближаемся понемногу и каждый раз проверяем: каково мне? Потому что в любой момент я могу испугаться. Если я часто сталкивался в жизни с отвержением, скорее всего, настанет момент, когда мне захочется отвернуться. Очень важно его не пропустить.
Так же происходит в терапии. Если отношения терапевта и клиента складываются по принципу присутствия и близости, то, не всегда, но довольно часто, возникнет момент, когда напряжение станет больше желания приблизиться. Тогда клиент захочет уйти из терапии, либо терапевту захочется отправить уже выздоравливающего клиента к какому-нибудь другому терапевту, которого не жалко.
Важно понимать, что напряжение с большой степенью вероятности появится. Если клиенты приходят на терапию, им хорошо бы знать, что это естественно. Иногда в терапии это называют сопротивлением. Но при наличии близости важно понимать: однажды страха станет больше, чем желания. Именно в этот момент особенно важно иметь возможность разговаривать.
Появится желание схлопнуть свою жизнь. Она разворачивается медленно, а схлопывается быстро. Но важно не дать этому произойти, а позволить жить всему, что появится. Тогда в зоне отвержения, в ситуации опережающего отвержения, скорее всего, возникнет сильное чувство, чаще всего связанное со стыдом или страхом. Чаще — со стыдом. Опережающее отвержение — эффективный и безопасный способ.
Следующий способ тоже очень эффективный. Обычно в групповой терапии он проявляется буквально сразу, и мы используем его автоматически. Он вообще характерен для очень интенсивной в информационном и социальном смысле эпохи XX, а тем более XXI столетия. Вокруг огромное количество людей: едете в метро — люди, приходите на лекцию — люди. Но таким одиноким, как в конце XX столетия, человек, кажется, ещё не был. И чем дальше, тем он одинокее. Парадокс.
Недаром появился феномен одиночества в толпе. Количество людей вокруг никак не обеспечивает ощущения полноты жизни или присутствия других людей. Можно общаться с огромным количеством людей и при этом ни с кем не быть в близких отношениях. Более того, довольно часто существует зависимость: чем больше людей, с которыми я строю отношения, тем меньше шансов, что у меня есть возможность установить с ними близость. Просто из экономии психической энергии. Мы не можем подарить своё сердце всем. Есть лишь некоторое количество людей, которым мы можем его подарить. Если я разделяю своё сердце между тысячей людей, то, как правило, организую себе богатую социальную жизнь, чтобы не жить.
Недаром этот термин ввёл Дюркгейм в конце XIX столетия. В 1898 году он пишет классическую работу — социологический этюд о самоубийствах — и рассуждает о причинах и мотивах самоубийств. Большую часть работы он посвящает так называемому аномичному самоубийству, то есть самоубийству от отчуждения. Он говорит: чем больше степень отчуждения, тем больше людей вокруг. Парадоксально, но самые одинокие люди живут в самых крупных городах. И именно крупные города дают львиную долю статистики самоубийств. Деревни до сих пор отстают от больших городов.
Странно: цивилизованные страны почему-то всегда впереди планеты всей. Латвия последние десятилетия тоже впереди: люди либо спиваются, либо кончают жизнь самоубийством. До этого долго лидировала Швеция — страна с одним из самых высоких уровней жизни в мире.
Что такое отчуждение и почему оно так радикально влияет на человеческую жизнь, вплоть до возможности уйти из неё? Потому что в момент, когда мне плохо, мне важно на кого-то опереться. Отчуждение предполагает, что я не могу опереться на этого человека. Друзей может быть много — откройте страницу в Facebook и посмотрите, сколько у вас друзей. Всех называют друзьями, хотя некоторых вы даже ни разу не видели в глаза. Раньше друзей было один, два, три, и люди готовы были выйти за друга на дуэль, заколоть за его оскорбление. А сейчас — тысячи.
Когда нужно найти опору и справиться, например, с болью, о которой мы говорили вчера, человек сталкивается с отчуждением. Этот феномен появился, вероятно, в конце XIX века, но особенно развернулся в XX и XXI веках и, я полагаю, своего пика ещё не достиг. Страшно подумать, что будет дальше: информационный поток всё увеличивается.
Например, когда мы начинаем программу первой ступени, с чем мы с самого начала часто конфронтируемся? С тем, что люди выражают свои чувства и отношения недифференцированно. Например: «Я ко всем хорошо отношусь». Это неправда. На самом деле мы относимся к разным людям очень по-разному. Очень эффективный способ не строить близкие отношения — сказать: «Мне всё равно».
Быстрое приближение, как правило, не даёт возможности вкусить разность этих чувств. Если я быстро сближаюсь с другим человеком, то делаю это автоматически, минуя жизнь, потому что жизнь вообще процесс медленный. Слава богу. Поэтому, если вы хотите быть пораненным, старайтесь делать это медленно и со вкусом. Если не хотите и хотите застраховать себя от близости, стремительно сближайтесь со всеми людьми. Это гарантирует отсутствие близких отношений в вашей жизни.
Какие ещё бывают способы избегать близости? Есть важные тезисы, которые мне хотелось бы сказать применительно к близости. Об одном, самом важном, я уже сказал: это чувство предательства. Прекрасное чувство, которое спасает близкие отношения. Помните, я вчера просто усилил это слово. Это не значит, что нужно сейчас на близкого человека писать заявление в милицию с поклёпом или бросать своего друга и приятеля.
Если холодно — закрой окно. Некоторые люди мучаются: уже и муха им надоедает, но они не встанут и не закроют. Так и здесь: возьми и закрой — избавишь меня от потока холодного воздуха.
Под предательством я имею в виду право на отдаление. Это очень важно. Год назад на публичной лекции в этой же больнице, правда в актовом зале, где было много людей, я рассказал о предательстве. После этого на Facebook разгорелся спор, с некоторым стёбом в мой адрес, как в адрес проповедника предательства. Важно понимать контекст.
Предательство — это право на предательство, то есть возможность отдалиться тогда, когда я этого захочу. Близкие отношения всегда предполагают свободу приближения и отдаления. Если я приблизился к Андрею, это не значит, что я теперь должен всё время здесь находиться. Ему, слава богу, этого не хочется: здоровый человек. Но некоторым правда хочется: приблизился к вам — и всё, ни шагу назад.
Почему я использую слово «предательство»? Ты наверняка не хочешь, чтобы я отдалялся. Я приблизился, и в этот момент всё прекрасно — до тех пор, пока я не делаю шаг назад. Вот тогда и появляется это слово: «предательство». Если понимать его в этом смысле, то это прекрасное чувство. Нельзя выйти замуж, не предав своих родителей. Невозможно. Невозможно полюбить греческий салат, не предав любви. Предательство важно: нужно иметь возможность отдалиться.
Многие люди воспринимают отдаление как отвержение. В терапии одна из важных задач — дифференцировать отвержение и желание другого человека отдалиться. Некоторые клиенты говорят: «Ты сейчас уходишь, ты меня бросил». Очень важно, чтобы человек заметил: я сейчас, может быть, не поддерживаю тебя так, как пять минут назад, но я всё ещё с тобой. Чуть дальше, но всё ещё с тобой. Это колоссальный опыт. Если не будет опыта приближения и отдаления, никакой близости не будет. Конечно, в качестве бонуса вы никогда не будете поранены. Если вцепились друг в друга — главное, не отпускайте.
Кстати, это демонстрация быстрого сближения. Я очень люблю этот пример и привожу его почти на каждой лекции. Часто терапевты, особенно групповые, используют такую телесную демонстрацию. Например, мы с Андреем какое-то время смотрим друг на друга. Это метафора отношений вообще: возможно, отношения уже некоторое время происходят. В групповой терапии это проявляется особенно ярко.
В какой-то момент я встречаюсь глазами с Андреем, и в сердце возникает масса чувств. С одной стороны — нежность, с другой — страх: я же не знаю, чего от Андрея ожидать, может быть, он не очень хорошо ко мне относится. Может появиться благодарность. Это всё смесь. Также возникает сильное смущение, стыд. Всё в каше, очень много чувств.
Допустим, контекст наших отношений хороший, Андрей говорит мне что-то приятное. И чем приятнее он мне, тем сильнее стучит сердце. Я говорю ему об этом. Что сейчас с Андреем происходит? Если у него есть такой опыт, он понимает: к этому привыкнуть нельзя. И это прекрасно. Даже у опытного терапевта. Самые ранимые люди, кстати, — терапевты, которые работают с собой. Потому что можно работать не с собой, а с техниками и инструментами. Тогда терапевт никогда не будет поранен: такая машина, аппарат. Кинул 50 баксов или 150 гривен — и оттуда вывалилось что-то терапевтическое: рекомендации, рекомендации. Взял и пошёл. Но терапевты, которые работают с собой, на самом деле самые ранимые люди.
И вот возникает напряжение: мы смотрим друг другу в глаза, и сердце бум-бум-бум. У меня есть два шанса. Либо оставаться в близости, но тогда нужно переживать эти чувства: говорить о том, как мне трудно, как я испуган, как я смущаюсь. Нужно тратить силы на то, чтобы переживать смущение, потому что хочется провалиться сквозь землю.
Есть очень эффективный способ всё это снять: мы быстро обнимаемся. Стоим для приличия секунд десять-пятнадцать, чтобы было понятно, что объятия искренние: если пять секунд — подозрительно. Стоим, лицо расслаблено, всё хорошо. Сердце уже не так стучит, оно успокаивается. После этого важно отойти, сразу сесть и смотреть в другую сторону, например на Свету. Почему? Потому что если я выйду из объятий и снова посмотрю на Андрея, опять будет бум-бум-бум. Всё то же самое.
Это хороший тест. Если всё по-прежнему и напряжение жизни осталось тем же, значит, то, что сейчас было, никак не связано с актом близости. Объятия, конечно, могут быть прекрасным сопровождением акта близости. Объятия — это супер, это прекрасно. Но иногда они могут быть радикально эффективным способом бегства. Объятие — метафора любого быстрого сближения. Чем быстрее сближение, тем меньше шансов, что мне придётся жить теми чувствами, которые у меня есть. Поэтому, если хотите получить близость, устраивайте себе более мучительную жизнь: делайте это медленно.
Предательство — это свобода в приближении и отдалении. Если есть это право, близость возможна; если нет — то нет.
И ещё одно важное слово, которое появилось с подачи Фрица Перлза. Мне кажется, это одно из его величайших открытий: чувство отвращения. Прекрасное чувство. Условно говоря, это даже не чувство, а комплексная физиологическая реакция. Это естественная реакция, известная ребёнку с первых дней жизни. Он сосёт молоко, сосёт, сосёт — у него нет внутри какой-то мерки. Потом отрыгнул — отвращение. Но со временем жизнь нас бьёт, и мы привыкаем это игнорировать.
Я говорю то, что думаю и с чем встречался в своей терапевтической практике. Если хотите более строгое описание чувств, почитайте Карла Изарда — классическая книга «Психология эмоций», лучше этой книги пока никто не написал. Или Вилюнаса, издательство МГУ, 1988 год; название, по-моему, тоже связано с психологией эмоций. Первая книга шире второй, но и первая, и вторая прекрасны. Наверное, есть и масса других книг по эмоциям. Возьмите, в конце концов, учебник общей психологии — вполне возможно, обнаружите там совершенно другой текст.
Итак, отчаяние, мне кажется, в самом общем виде — это реакция на длительно продолжающуюся фрустрацию. Что такое фрустрация? Если упростить, это состояние, когда моя потребность кажется мне невозможной для реализации. Именно кажется: это не обязательно реальность. Например, если говорить об отчаянии как о пике суицидоопасного состояния, многие люди кончают с собой не потому, что потребность действительно невозможно реализовать, а потому, что способов, которые могли бы к этому привести, нет в их репертуаре. Или они есть, но человек их обесценил.
Конечно, многие скажут, что безвыходных ситуаций не бывает. Но это верно для универсального человека, которому одновременно доступны все способы адаптации к любой ситуации, который каждый раз способен творить новые способы, менять их, и все они ему доступны. Таких людей не бывает. Поэтому любой из нас может оказаться в ситуации, когда разрешить конфликт не может. Не каждый конфликт станет суицидоопасным, конечно, но такая ситуация всё же случается.
Фрустрация — это состояние, когда я не могу удовлетворить свою потребность. Хочу любви, но не могу. Вы встретили какого-то парня, отношения развивались месяц или пять лет, и вдруг он говорит: «Я ухожу к другой». Боль, понятное дело, возникает в этом месте, мы уже говорили об этом вчера. Но очень скоро возникает отчаяние, поскольку моя нужда в любви сейчас не может быть удовлетворена, а она зафиксирована по отношению к этому человеку. Компенсироваться я не могу: был бы запасной вариант — компенсировался бы, а так нет.
Отчаяние, условно говоря, бывает двух видов. Первое — когда я действительно не могу разрешить конфликтную ситуацию имеющимися у меня способами. Ситуация в поле, то есть обстоятельства жизни, складывается так, что мне нужно к ней приспособиться, но навыков приспособления у меня нет. Я не могу удовлетворить какую-то потребность привычным для себя образом. Иногда я радикально не могу её удовлетворить: например, не могу вернуть близкого человека, который умер.
Отчаяние и боль часто идут рядом. Отчаяние нередко блокирует переживание боли, потому что связано с некоторой безысходностью: я не могу продвинуться дальше, не могу изменить ситуацию. Единственный способ обращения с отчаянием в таком случае связан с необходимостью его переживать. Помните, что такое переживание, я не буду повторять, обращаюсь ко вчерашней лекции.
Довольно часто отчаяние завязано на массу других эмоциональных реакций: боль, стыд — в зависимости от модальности и обстоятельств конфликта, от того, в какой зоне он происходит: любви, привязанности, успеха, достижений и так далее. Я буду сталкиваться либо со стыдом, либо с болью, либо с сильной виной, либо с гневом. Но в динамике отчаяния, в процессе переживания, мы впускаем разные чувства, и они трансформируются.
Это довольно трудное место. Если человек осознаёт, что близкого не вернуть, он оказывается перед необходимостью либо справляться, игнорируя это, либо переживать. А переживать — значит принять факт смерти: этого не вернуть. Если в этот момент не подворачивается кто-то вроде Гробового, который говорит: «Я верну ваших близких». Он, кстати, всё ещё сидит. За символическую цену — тысячу евро или сколько он брал — обмануть человека несложно.
Если человек находится в отчаянии, любое маленькое движение в сторону избегания отчаяния, любая надежда будут оплачены любыми деньгами — теми, которые у человека есть. Если приходит человек с непризнанным фактом смерти, в патологическом горе, например через пять лет, представьте: пять лет живёт в аду и говорит: «Я не верю, что близкий умер», — скажите ему: «Он не умер. Он сейчас в Новой Зеландии выполняет миссию, разумеется, в другом теле. Не пытайтесь его найти, но он жив». Всё, переживать отчаяние больше не нужно, как и весь комплекс чувств: гнев, боль, обиду, вину или какие-то другие чувства.
Эксплуатировать это очень легко. Я не знаю, хорошо это или плохо катамнестически. Гробового посадили за мошенничество. Конечно, с точки зрения того, что я хочу до вас донести, он не прав. Но он избавлял людей от боли, а люди этого хотят. Если хотите избавиться от боли — не идите в терапию, идите к Гробовому. Игнорировать боль быстрее, чем её пережить. Но я знаю только один способ восстановить способность жить: переживать отчаяние и комплекс чувств, который с ним связан.
Необходимо принять факт, что эту ситуацию я не могу изменить, если она действительно не может быть изменена радикально, как в случае смерти близкого человека. Но иногда ситуация связана с тем, что я не могу её изменить пока. Ключевое слово — «пока», хотя для человека сейчас это может быть неочевидно: мне просто не хватает чего-то, чтобы разрешить конфликтную ситуацию, например навыков.
Человек чувствует ком в горле, ему хочется плакать, его разрывает изнутри, одолевает масса соматических симптомов, но он не может плакать. Он приходит к терапевту, а тот его жалеет — и это разрывает ещё сильнее: «Ты меня жалеешь». Кулаки сжимаются, зубы сжимаются и так далее. Эта ситуация сейчас не может быть пережита, но именно сейчас. В какой-то момент появляется необходимый навык, например в результате прорыва.
Фриц Перлз вводит специальное понятие — «тупик». Это значит, что есть конфликтная ситуация, столкновение, которое не может быть разрешено известными способами. Стороны сталкиваются в некотором тупике. Как правило, мы пытаемся побыстрее этот конфликт разрешить, и это самая большая ошибка: разрешить его до того, как он сам себя разрешил.
Например, мы пытаемся привить клиентам новый опыт. Часто так устроены разные тренинги: если человеку очень стыдно, если он сгорает со стыда, то его, конечно же, нужно отправить в город, чтобы он познакомился с десятью людьми. Не умеет мужчина строить отношения с женщинами — его отправляют на улицу знакомиться с женщинами.
