Благодаря определённому принципу организации пространства находится форма, в которой может существовать равновесие. Когда гештальт выстроен, всё приходит в равновесие. Человек, который не выстроил для себя гештальт, не завершил, не простроил, не разгадал его, может быть сбалансированным, но неравновесным. У людей с сильно неравновесной психической структурой остаётся некоторое количество невыстроенных гештальтов: они не могут их разгадать, простроить, завершить.
Когда гештальт устроен, когда некая хорошая, идеальная форма доделана и всё связано, мы оказываемся в состоянии равновесия. Вот сейчас у нас с вами есть завершённый гештальт: мы хорошо сидим, внимательно слушаем, я рассказываю; здесь не слишком жарко и не холодно, время складывается — организующий принцип сработал.
Но если мы надолго застынем в этой хорошей форме, станет тесно, и гештальт придётся разрушить. Мы его построили — и разрушили. В связи с чем-то новым возникнет следующий гештальт: например, захочется о чём-то спросить. Появятся вопросы: куда пойти, где найти, чего я хочу, как себя удовлетворить? И начнётся новое построение. Поэтому принцип организации очень важен.
Сам принцип организации связан с известной максимой: «Один плюс один равно трём». Её использовал Курт Левин, хотя ввёл не он. В науке многие идеи со временем обезличиваются, и кто-то остаётся лишь их родоначальником. Ещё до Курта Левина Христиан фон Эренфельс говорил, что целое отлично от суммы его частей. Этот принцип был взят из других наук, и мы тоже им пользуемся. Он показывает, насколько всё связано: мы можем рассматривать ситуацию как целое и работать на границе разных дисциплин. Теория поля тесно соприкасается с географией, физикой, математикой, химией.
Отсюда удобно перейти к принципу единовременности. Слово это, возможно, не вполне передаёт сам принцип. Вероятно, лучше подошло бы слово «стожевременность»: когда многое происходит одновременно.
Я помню одну ситуацию, которая хорошо показывает, что в поле всегда есть некая общая разметка, общее напряжение. Мы работали в офисе, тогда ещё в представительстве канадской компании. В коллективе сложилась очень напряжённая атмосфера: все сидели, смотрели друг на друга недобрыми взглядами, молчали, и казалось, что выхода из этой ситуации нет и никогда не найдётся.
И вдруг открывается дверь, входит совершенно взъерошенный, растерянный молодой человек с кучей машинок. Он видит направленные на него суровые, мрачные взгляды, растерянно стоит — и, не найдя ничего лучшего, берёт самую шумную машинку, открывает её и пускает по столу. Что происходило дальше, рассказывать не нужно. Напряжение разрядилось, молодой человек пришёл в себя, а кто-то потом, кажется из жалости, даже купил у него машинку. В этом смысле всегда может найтись что-то, что поможет скинуть напряжение и перейти от старого к новому.
Принцип единовременности нам, кажется, хорошо понятен, потому что из него вырастает привычное понятие актуальности, понятие «здесь и сейчас». Долгое время именно оно было визитной карточкой гештальт-терапии, как и понятие «горячего стула». Если упоминались «здесь и сейчас» и «горячий стул», значит, речь шла о гештальт-терапии.
Но в собственном опыте мы уже сталкивались с тем, что понятие актуальности иногда слишком упрощают — до объёма, который кажется понятным и нетревожным. Если совсем упростить принцип актуальности, он будет звучать так: моё актуальное «здесь и сейчас» — это я, сидящий на этом стуле, держащий микрофон и произносящий какие-то слова. Но если бы дело было только в этом, занимаясь гештальт-терапией, мы бы всё время исследовали только ощущения в теле, например то, что происходит в зависимости от изменения позы. Такое фрагментарное понимание вмещает лишь маленький феномен, один небольшой аспект актуального настоящего.
Поэтому и подходит слово «стожевременность». Всё наше прошлое, весь опыт, все переживания по поводу возможного будущего и все актуальные переживания сходятся в одной точке — в том, кем я являюсь сейчас. Вот это «я же»: я же ректор, я же женщина, я же сестра, я же подруга и так далее. Ничего из этого никуда не девается. То, что сейчас я выбираю поддерживать только составляющую «я-ректор», не означает, что я равна только ей. Остальные части тоже остаются, и в любой момент изменение окружающей среды может сделать значимой другую из них.
Отсюда возникает возмущение непредсказуемостью другого человека: «Ты же вот такая, а сейчас совсем по-другому себя повела. Я тебя не понимаю». За этой претензией стоит желание, чтобы все были фиксированными, понятными, не развивались и не имели внутри себя других заряженностей, модальностей и проявлений. Но когда человек и сам воспринимает себя как статичного, фиксированного, он становится скучным, обеднённым вариантом собственных возможностей. Он уже не целостная, многогранная личность, способная по-разному проявляться в зависимости от ситуации, а только тот, кем сам себя назвал, будто не имеющий права быть чем-то другим.
Это важно помнить и в связи с динамической концепцией личности, которую мы часто пытаемся расчленить и превратить в набор фиксированных типов. На супервизии можно услышать: «Ко мне пришёл шизоид», «У меня тревожный невротик», «Впереди бесконечная работа с нарциссом». Но это всё та же попытка структурировать неструктурированное.
Динамическая концепция личности потому и называется динамической, что описывает не личность как фиксированный тип, а процессы. Эти процессы есть у всех нас. Никто не доказал, что шизоидный процесс ценнее нарциссического или невротического. Они равно важны; просто в зависимости от полевой ситуации сильнее возбуждается та или иная задача, а две другие уходят на второй план.
Конечно, бывает, что человек по какой-то причине пытается искусственно, не замечая вызова пространства, внедрить в ситуацию тот способ, который ему хорошо знаком. Тогда и возникает фиксация. Динамическая концепция личности важна ещё и как историческая справка: в рамках этой логики разрабатывалась теория развития, где препятствием для роста становится именно фиксация. Человек может уйти в регрессию, попасть в застой, не идентифицировать своё жизненное пространство, даже не предполагать, что возможны отношения или достижения.
Например, когда человек фиксируется на шизоидном процессе, он может быть целиком занят творчеством: конструировать мир, рисовать картину. В этот момент он не занят отношениями, не занят тем, что существуют другие люди; ему неважно, будет ли эта картина продана, оценят ли её. Он просто творит, концентрируясь на шизоидном процессе, как будто останавливает мгновение своего динамического движения. Но позже ему станет небезразлично, как эту работу оценят. Поэтому выражения вроде «шизоидный артист» или «невротик» — лишь рабочий язык, а не точное описание человека.
Важно различать развитие теории и её преломление в практике психотерапевтического процесса. Отсюда можно перейти к принципу сингулярности, или уникальности. Мы легко произносим фразу о том, что человек — уникальная система, особый космос, организованный иначе, чем мы. Но психические процессы сопротивляются такому обращению с реальностью. Нам всё равно хочется уложить другого в понятный набор качеств, задач, функций и проявлений, соотнести его с нашим прежним опытом.
Когда мы знакомимся с новым человеком, сначала хочется понять, что в нём есть для нас узнаваемого. Отсюда и желание приписать человеку определённый тип поведения: так нам спокойнее. Классическая диагностика во многом построена по принципу описания: мы собираем доказательства, подтверждающие ту или иную теорию. В этом смысле диагностика нужна прежде всего теории и специалистам, а не для того, чтобы объявлять диагноз клиенту.
Я, например, уже давно не занимаюсь классической диагностикой в том смысле, когда пришедшего клиента подробно расспрашивают о том, как он жил, какими были его родители, каким было детство и так далее. Это не значит, что такой способ плох. Если вы используете в практике подобный сбор анамнеза и понимаете, что будете делать дальше, это ни хорошо ни плохо. Это просто определённый способ организовать контакт и пространство терапии.
Но можно опираться не столько на сбор предшествующей динамики, сколько на то, что появляется непосредственно в контакте. Для меня работа с клиентом начинается в тот момент, когда он входит в кабинет, а не со слов: «Здравствуйте, я пришёл рассказать то-то». Я замечаю, как он входит, как садится, что со мной происходит в этот момент. Невольно замечаю выражение лица, движения, моторику, размещение в пространстве, то, с чего он начинает говорить, что сам выделяет.
И здесь возникает важный момент: историю, которую клиент рассказывает в терапии, этот конкретный человек сейчас рассказывает именно мне. Мы оба влияем на контакт. Одно из важных различий между индивидуалистическим построением психотерапевтического контакта и феноменологической полевой моделью состоит в том, что мы не просто наблюдаем другого и пытаемся распознать феномены его пространства. В полевой модели мы вместе творим это пространство. На то, какую историю человек рассказывает, как он её рассказывает и что с ним происходит, мы влияем — хотим того или нет. И, более того, то, каким вошёл этот человек, делает нас в этот момент определёнными.
Мы меняемся вместе с клиентом. Это сложная тема, но те, кто работают в терапии, хорошо знают такое состояние у своих клиентов: каждый раз приходится не позволять отношениям получить тот самый привычный разряд. Я вспоминаю своего терапевта-психоаналитика: она всё время молчала. Я рассказывала ситуацию очень тщательно, эмоционально, пыталась понять, что происходит, а она молчала. Мне казалось, что между нами есть что-то неразрешённое. И одна её фраза меня поразила: «Что ты за неё стоишь?» Это было сказано по поводу переводной стипендии. Я тогда была уже опытным, десять лет ходившим к гештальт-терапевту клиентом, умела очень тщательно рассказывать. Но именно эти два слова я запомнила.
Если говорить о принципе единовременности и уникальности в личном плане, то клиент, который спрашивает: «Что же мне делать?» — и рассказывает все эти истории, может быть приглашён к вопросу: зачем ты мне это рассказываешь? Кто хочет быть уникальным, единственным в своём роде — и почему этого боится? На самом деле за уникальность часто наказывают: государство, родители, детство, ещё тогда, когда человек не умеет разговаривать. Поэтому клиент, приходя к нам, прячет свою уникальность. Он обижается, если его не распознали, но одновременно боится быть распознанным. Это ловушка: мы хотим быть уникальными и боимся этого, потому что за отличие наказывают.
Речь идёт и о толерантности к различиям — не только, например, к гомосексуальности, но и к различиям во вкусах. Клиент, приходящий к нам, может невольно надеяться, что мы сумеем организовать его переживание себя как уникального. Но это происходит не быстро.
Здесь возникают два понятия. Первое — описанный Феррусом принцип предразличия, вокруг которого было много рассуждений. Мне кажется, он прежде всего опирается на полевой принцип уникальности: каждая наша встреча с клиентом уникальна, даже если клиент ходит к нам пять лет. Если мы прервались с клиентом в каком-то месте, нельзя считать, что через неделю мы начнём ровно оттуда же. Это невозможно. Уникальность вашей встречи включала и сам факт того, что вы прервались именно здесь.
Важно вспомнить, что такое динамическая терапия. Это не значит, что у терапевта произошла лоботомия и он вообще всё забыл о клиенте. Он просто не пользуется прошлыми сведениями в момент уникальной встречи. Принцип единовременности, или современности, который сформулировала Алла Харушова, говорит о том, что сейчас всё ситуативно, заряжено, значимо и уникально. Но это не означает, что я ничего не знаю о клиенте.
Когда читаешь литературу или слушаешь лекции, иногда создаётся впечатление, будто гештальт-терапевт вообще не помнит своего клиента: видит его только сейчас, сейчас они над чем-то поработали — и это никак не связано с тем, что было раньше. Это не так. Для проявления полевого феномена важно на время отбросить все знания и сведения, но не потому, что их вообще не существует. Они каким-то образом трансформируются и связываются с жизнью клиента.
Отсюда мы подходим к следующему принципу — принципу изменяющегося процесса. Эти принципы невозможно рассматривать по отдельности. Опыт уникален и неповторим. Иногда это грустное место: когда нам где-то очень хорошо, когда мы прекрасно проводим время, возникает желание повторить такую же встречу. Но если люди пытаются буквально воспроизвести её, опыт обычно оказывается плачевным.
Я часто говорю: не надо перечитывать книги, которые вам нравились в шестнадцать лет, — можно испытать разочарование. И, по возможности, не ходите на встречи одноклассников в надежде, что вам снова станет шестнадцать. Не станет. Вы увидите незнакомых людей, живущих какой-то странной, уже непонятной вам жизнью. Более того, и ваша жизнь вызовет у них немало недоумения. Мы не войдём в одну реку дважды.
На группах часто бывает так: человек говорит, что поработал бы, но не готов, а после обеда поработает. Однако после обеда группа уже другая, и работать не получается: обед сильно поменял всю картинку. Это совершенно другая полевая ситуация — и внутренняя, и внешняя. Если человек всё-таки очень организованный и послушный, заставляет себя включиться в работу, ничего особенно толкового не получается. Это уже не про то, что происходит со мной сейчас. Между мной и тем, что я делаю, образуется пространство, заполненное неудовлетворённостью.
То же относится и к терапевту. Если у меня рождается какая-то интервенция, важно понимать, что она хороша не сама по себе и не потому, что я могу применить её в любой момент. Это лишь попытка интервенции. Она имеет смысл тогда, когда рождается из определённого набора феноменов прямо сейчас. Если она не произошла в этот момент, значит, она не произошла.
Вспомните, как вы попадали в гештальт-группу. Сначала вы, возможно, удивлялись: непонятно, что происходит, что будет следующим, почему ведущие сами советуются, что делать дальше. В отличие от тренингов, где есть заданные закономерности, набор процедур и упражнений, в гештальт-группе, хотя тематический план и существует, упражнения не повторяются буквально. Их всё время придумывают заново. Потом появляется свобода: будет происходить то, что актуально, уместно и живо именно сейчас. Интервенция будет ситуативной и своевременной.
Иногда терапевт предлагает человеку продолжить разговор на тему, которая уже перестала быть заряженной. Энергия в этот момент исчезает: человек хотел говорить, например, об игнорировании или пропущенности, а разговор переводят на производство. Тогда он может усилием продолжить тему производства, недобро посмотреть на терапевта, но внутри контакта уже будет происходить другое. И в конце может обнаружиться то, что на самом деле было значимо с самого начала: например, что не оплачена прошлая сессия. Тогда становится ясно, что контакт всё это время шёл на двух уровнях.
Ещё одна важная вещь — когда мы сами пытаемся придать событию клиента определённую ценность: наделяем его большей значимостью или, наоборот, обесцениваем, опираясь на собственные чувства и ценности. Это может быть очень коварно. На каком-то этапе клиент может за нами пойти. Например, умер дедушка, по которому клиент не горюет, а мы пытаемся убедить его, что это более важное событие, чем смерть его собаки. Клиент сначала сопротивляется, а затем смиряется с мыслью, что с ним как с человеком что-то не так.
Если смотреть на это через полевую парадигму, клиент понимает, что его настоящие переживания почему-то не имеют места в контакте. То, что происходит с ним прямо сейчас, не подтверждено, не включает терапевта. Терапевт как будто бросает его. Чтобы вернуть терапевта, клиенту приходится отказаться от действительно заряженной для него темы, от своей уникальности и поддержать ту тему, которая, как ему кажется по складывающемуся контакту, больше подходит терапевту.
На это особенно важно смотреть, работая терапевтом. Есть смешная идея, что можно принести в контакт свою «медь», свои материалы, а второй человек просто должен их найти. Но важнее замечать не то, что я принёс или не принёс, а то, что я выбираю поддерживать, а что по какой-то причине не поддерживаю. Готовы ли мы как терапевты экспериментировать с новым пространством, которое возникает в контакте, или стараемся придать ему привычную, знакомую форму?
Клиенты, конечно, будут безмолвно просить нас не создавать в отношениях с ними ничего нового, реагировать так, как реагировали их родители и близкое окружение. И терапевту нужно приложить усилие, чтобы не попасться на это приглашение. Клиент может просить: «Побудь со мной по-прежнему. Не замечай во мне этого». Он действительно даёт много надежды на привычный способ контакта, но, возможно, это уже следующая тема для нас.
Сейчас можно приостановиться и заметить, какие вопросы, какой личный интерес к отдельному фрагменту или к теме в целом у вас появились. Пометьте это для себя, чтобы оно не потерялось во вкусной еде. Приятного аппетита, до встречи.
