Напоминаю, на какое мероприятие вы пришли: это теоретический семинар ОПОПГП — Общества психологов-практиков гештальт-подхода. Сегодняшняя встреча посвящена теории поля. Это старт серии семинаров, которые планируются в ближайшие три месяца и будут посвящены разным базовым, важным для гештальт-терапии темам. Будем тренироваться, расширять свои знания и лучше связывать теорию с практикой.
У нас сегодня два замечательных докладчика — Алла Павельевна и Елена Бабаева. Виктория Светогенеевна Бабулова была среди начинателей этого хорошего дела. Совмещение практики и собственно теории гештальт-терапии — одно из самых сложных мест в обучении. На начальном этапе часто видно, как эти два процесса существуют отдельно: с одной стороны, вы уже что-то умеете делать и у вас даже что-то получается, а с другой — где-то отдельно живёт теория гештальт-терапии, записанная в дневничке.
Наверное, задача этого цикла семинаров в том, чтобы два этих полюса внутренне встретились. Мы хотим, чтобы со временем семинары помогли вам сложить свой стиль и своё понимание себя как практикующего гештальт-терапевта.
Меня зовут Алла Павельевна. Я президент Украинского общества психологов-практиков гештальт-подхода, ведущий тренер программ Московского гештальт-института. Уже много лет занимаюсь подготовкой гештальт-терапевтов. Здесь много знакомых лиц, но есть и незнакомые, и это тоже приятно. То, что нас сегодня так много, — очень здорово. Для меня это сигнал, что нам по-прежнему интересно то, чем мы занимаемся. Надеюсь, сегодняшний день будет полезным, любопытным и принесёт вам что-то важное.
Добрый день. Меня зовут Елена Бабаева, я тренер Московского гештальт-института, тоже веду обучающие программы. Мне радостно, что меня пригласили на открытие этого проекта, потому что я очень хочу, чтобы люди читали книжки и разбирались в теории. Готовясь к этому семинару, я, конечно, перечитала теорию поля, и это заметно повлияло на меня в последний месяц. Может быть, и вам после семинара будет так же хорошо.
Периодически важно проверять себя: насколько ты понимаешь то, что делаешь. Чувствовать — это хорошо, но ещё неплохо разбираться и понимать. Курт Левин, один из вдохновителей и основателей теории поля, любил повторять: «Нет ничего практичнее, чем хорошая теория». Все его эксперименты, в которых он пытался доказать, что психология — наука, были устроены так: сначала предположение, а затем его проверка на практике, а не наоборот.
Мы начнём этот цикл лекций с большой и сложной темы теории поля не случайно. Долгое время это был один из наименее линейно выстроенных и структурированных аспектов теоретической базы гештальт-терапии. Впрочем, структурированная теория поля сама по себе звучит как нонсенс. Мы называем это теорией поля, но, на мой взгляд, она существенно отличается от классического понимания теории. Для меня теория поля — скорее способ организовать собственное сознание и процесс осмысления реальности. В этом и её простота, и её сложность.
Одно из базовых переживаний, с которым мы всю жизнь так или иначе справляемся, — тревога. В отличие от других, более ясных эмоциональных переживаний, и даже в отличие от страха, тревога безобъектна. У страха всегда есть объект: нечто, что вызывает это переживание. Тревога может быть гораздо менее понятной: она словно серая масса в душе, по которой мы мечемся и очень хотим за что-то ухватиться.
Поэтому совершенно естественно, что человек стремится выстроить сознание последовательным образом. Когда мы стали отходить от мифического мышления, свойственного первобытным людям, любое непонятное явление объяснялось очень простым способом: есть неподвластные нам силы, и это они с нами что-то делают. Конечно, это пугающе, зато ясно. Дальше становилось понятно, что силы надо уважать, приносить им жертвы и дары, и тогда они будут благосклонны.
Иногда с теорией поля обходятся похожим образом: есть мы, бедные зайчики, и есть некое невидимое поле, которое с нами что-то делает; его надо уважать, чтобы оно было к нам благосклонно. Отсюда возникают знакомые выражения: «Я попросил у поля», «Я спросил у поля», «Поле мне ответило», «Поле работает». Например, вы подумали о человеке, открылась дверь, этот человек вошёл — и вы говорите: «О, поле работает».
На самом деле мы пытаемся соотнести события с уже имеющимся у нас конструктом, с внутренними ожиданиями, и таким образом упорядочить происходящее. Нам хочется верить, что у всего есть жёсткая последовательность: сначала мы были маленькими, потом выросли. Отсюда и классическое клише, с которым часто приходится сталкиваться в терапии: «Пока я не проживу все свои детские травмы, не стоит начинать хорошую жизнь, потому что всё равно ничего хорошего из меня не получится».
Получается разорванное представление: сначала надо закончить с детством, потом перейти к следующему этапу жизни, а пока этот этап подождёт. Но детство всё заканчивается и не заканчивается, всё время идёт за нами. Так происходит потому, что наша маленькая девочка или маленький мальчик никуда не исчезают. Конечно, каждый из нас был ребёнком, потом подростком, затем проживал юность, приобретал опыт, и сегодня мы сидим здесь. Но не бывает так, чтобы маленькая девочка внутри окончательно ушла, а вместо неё появилась взрослая женщина. Взрослая и маленькая части присутствуют одновременно. Мы становимся похожими на матрёшку, в которой уже очень много всего и каждый раз что-то добавляется. С этим бывает особенно сложно обходиться, когда мы начинаем узнавать себя и свой контакт с окружающей средой.
Теперь немного об исторической части. Она не вполне специфична для гештальт-терапии, но в практике имеет значение. Когда я размышляла, в какой парадигме работаю — индивидуалистической или полевой, — я вспоминала работу с группами. Ведя группу, я больше опираюсь на полевую парадигму: смотрю на связи между людьми, вижу феномены поля. В кабинете, в индивидуальной терапии, особенно в начале работы, я чаще опиралась на индивидуалистическую парадигму. Но чем больше я изучала теорию поля, тем больше это менялось.
Наше сознание веками тренировалось мыслить линейно и детерминированно, поэтому перейти к другому способу осмысления реальности непросто. В индивидуалистической парадигме, например, симптом принадлежит человеку, у которого он проявляется. В полевой парадигме симптом принадлежит не отдельному человеку, а полю между двумя людьми или некоторым количеством людей: например, между ребёнком и родителем, между членами семьи, между участниками группы. Проводником симптома становится тот, кто наиболее чувствителен к этому полевому феномену.
В группе это хорошо видно. Люди, которые стали вести и наблюдать группы, заметили, что одни участники лучше выражают те или иные феномены. Мы часто шутим, что самые тревожные вытащат всю боль из-под коврика раньше, чем она станет заметна тому, кто молчит. Но на самом деле этот человек больше других аккумулирует напряжение поля, становится его выразителем и потому особенно важен для группы.
Принято считать, что создателем теории поля был Курт Левин. Это не совсем так: до него было много людей, чьи идеи постепенно складывались в эту теорию. Их концепции были описаны в работах, появились термины, но ещё не было единого методологического представления.
У Курта Левина жизненное пространство состоит из регионов. Каждый регион имеет определённые факты и валентности. Факт — это осознанное явление реальности. Если говорить проще, чем больше в жизни осознанного опыта, тем больше у человека регионов жизненного пространства, тем больше различий он способен замечать и тем богаче его опыт.
Ещё одно важное понятие — локомоция. Это реальные или воображаемые действия, которые позволяют снижать психическое напряжение. Наша психика наполнена напряжением: тревогами, страхами, желаниями, всем живым внутренним материалом. Ей важно это напряжение разряжать. Левин обнаружил, что напряжение из одного региона можно снижать через локомоции в другом регионе. Иными словами, мы можем смещать и замещать потребности. Например, хотеть любви, а вместо этого пойти поесть.
Напряжение можно разряжать и через воображение. Можно помечтать, представить, что вы кому-то ответили или что-то сделали, — и этого уже оказывается достаточно, чтобы снизить внутреннее напряжение. Особенно если это происходит в присутствии терапевта. Потом можно вернуться к маме или в семью и начать относиться к ним иначе, потому что разрядка уже произошла. Это может выглядеть как чудо, хотя никаких чудес здесь нет: просто снизилось психическое напряжение.
Следующий важный для топологической теории поля Левина термин — временная перспектива. Это понятие он заимствовал у Франка в 1949 году. Франк говорил о том, что все части поля, несмотря на их хронологическую разновременность, субъективно переживаются одновременно. Это одна из самых сложных для понимания идей теории поля: то, что произошло когда-то, может присутствовать в сегодняшнем переживании так, словно происходит сейчас. Когда бы что-то ни произошло с вами — или даже не произошло вообще, а вы только об этом подумали, — всё это сейчас одновременно происходит в вашей психике.
Мы помним, что теория поля вышла из гештальт-психологии. Кёлер, один из основателей гештальт-психологии, описывал теорию поля, а Курт Левин был в это вовлечён: они дружили, общались, находились в одном интеллектуальном круге.
И последнее, пятое понятие, которое важно обозначить в связи с Куртом Левином, — валентность. Этим понятием вы на самом деле пользуетесь, просто, возможно, не произносите самого слова. Валентность — это свойство объекта притягивать или отталкивать. Вы помните из курса химии: элементы заряжены валентно, они притягиваются или отталкиваются. В теории поля мы говорим о притягательных и отталкивающих регионах.
Бывает положительная валентность: объект заряжен чем-то приятным, и это притягательный регион. Бывает отрицательная валентность: объект заряжен чем-то неприятным, и это отталкивающий регион. Есть также нейтральные регионы, с нейтральной валентностью. Всё это существует в психике каждого человека, в нашей душе. Это есть и в нашей группе: мы сидим здесь в кругу, но одновременно являемся собранием людей, и в нашем поле тоже есть своя карта, свои места и регионы. Какой-то регион будет положительным, какой-то — отрицательным относительно той или иной валентности. Достаточно обозначить какую-то тему — и она приобретает определённую валентность.
Так Курт Левин представлял теорию поля. Сегодня в таком виде ею почти никто не пользуется, но на её базе разработаны тренинги конфликтов, тренинги влияния, мотивационные и лидерские тренинги, а также понятия групповой динамики, которыми мы пользуемся до сих пор. Гештальт-терапевты, в отличие от психоаналитиков, стали использовать групповую динамику как метод работы, и здесь теория поля продолжает работать.
В психологии конфликтов Левин описывал конфликты с точки зрения валентности. Конфликт может развиваться в душе человека, а может развиваться в пространстве поля между людьми, в связи между людьми и в группе как едином организме. Он выделял три типа конфликтов: между двумя положительными валентностями, между положительной и отрицательной валентностями и между двумя отрицательными валентностями.
Конфликт между двумя положительными валентностями — это ситуация, когда есть два привлекательных варианта и один не менее привлекателен, чем другой. Нужно выбрать или каким-то образом договориться с обеими возможностями. Пример такого конфликта, как ни странно, — любовный треугольник. Например, любовница одновременно испытывает влечение к женатому мужчине, потому что хочет получить подтверждение, что она прекрасная женщина, и к его жене.
Прежде чем продолжать разговор о прошлом и настоящем, полезно вспомнить фигуру и фон. Мы очень часто разделяем эти два понятия: есть фигура и отдельно есть фон. Но изначально это вводилось как целостное понятие — фигура-фон. Фигура не может существовать без фона, и фон зависит от фигуры. Они равным образом влияют друг на друга: фигура такая, потому что фон такой, а фон такой, потому что в нём есть эта фигура.
Вот мы сидим здесь, а мы с Леной рассказываем вам о своём понимании. То, как я сейчас говорю с вами, зависит от множества факторов. На это влияет то, что лекцию мы читаем вместе с Леной: когда я что-то говорю, я одновременно слушаю, что говорит она, и в тот же момент перестраивается поток моего мышления. На это влияет и то, что в зале сидите вы. Если бы нас с Леной пригласили прочитать эту лекцию, например, на академическом психологическом мероприятии, лекция была бы другой: другим был бы стиль её чтения, атмосфера и вопросы, которые рождаются.
А если бы мы решили читать эту лекцию на берегу моря, фокус внимания моментально сместился бы на другие вещи. Уже не так важно было бы, что именно мы читали вместе с Леной; важнее было бы, когда мы закончим, чтобы можно было пойти купаться. Доминирующие мысли могли бы касаться того, какой идиот всё это придумал. Содержание лекции не исчезает, но трансформируется и всё время куда-то перемещается. Это важно понимать.
Точно так же целостным и неразделимым является понятие организма и окружающей среды. В индивидуалистической парадигме принято воспринимать человека как отдельный организм, который каким-то образом взаимодействует с окружающей средой. Даже цикл опыта часто объясняют так: мы смотрим, как организм взаимодействует с окружающей средой. Для первого обозначения процесса такое описание годится, но для понимания того, как это устроено, — нет.
Нет отдельно организма, так же как нет отдельно фигуры и фона. Организм никогда не бывает вне окружающей среды. Можно представить, что мы погрузились в барокамеру или в тёплую ванну, закрыли глаза, заткнули уши наушниками и сделали всё, чтобы изолировать себя от влияния среды. Но всё равно остаётся внутреннее поле: кожа, дыхание, биологические и внутренние психологические аспекты.
И самое главное: все знают упражнение «не думать о белой обезьяне». Как бы мы ни заставляли себя расслабиться и остановить мышление, оно не останавливается. В тёплой ванне эта обезьяна особенно сильно лезет в голову. Мы не так уж сильно управляем мыслительным процессом, как и остальными процессами.
Наша идея о том, что мы можем держать под контролем мысли, чувства, желания, потребности тела и влияние окружающей среды, — очень желанная иллюзия. Кажется: если я научусь всё это контролировать, тогда наконец достигну удовольствия и просветления. Но это заведомо невозможная задача. Она напрямую связана с тем, о чём мы говорим: мы — процесс, мы появляемся только в присутствии другого, всё динамически меняется каждую минуту, а настоящее очень относительно. На первой ступени, возможно, трудно сразу услышать, что вас нет как отдельной неизменной сущности, что вы — процесс. Но, по сути, так всё и организовано. И именно поэтому идея о полном контроле над собой и окружающим пространством утопична.
Пример плотного взаимодействия фигуры и фона, организма и окружающей среды — женщина, у которой появился младенец. Она стала матерью, потому что появился младенец: он оказался её средой, её фоном, и благодаря этому она стала такой фигурой. Раньше было одно, а теперь всё другое. Она включилась в материнство — это правда.
И наоборот, младенец без матери не существует. Она для него и среда, и фон, и поле. Не существует отдельного понятия младенца, полностью отличного от матери. Мать с младенцем — это сочетание плотного взаимодействия и взаимной обусловленности, которое мы переживаем органически и естественно. Есть выражение, что мать рождается в глазах младенца: нет отдельно существующей матери в этом смысле.
Я критически отношусь к некоторым теориям, согласно которым материнский инстинкт якобы с четырнадцати лет преследует юную девушку, а вся её жизнь продиктована этим инстинктом. Вполне можно представить, что к четырнадцати годам в голову девушки хорошо поселилась идея, что больше всего она хотела бы реализовать себя с ребёнком. Но ребёнка ещё нет, и это не имеет отношения к материнству как к реальному обнаружению себя матерью. То, что мы называем опознанием себя, обнаружением себя как матери, может происходить только тогда, когда появился ребёнок. Себя как мать можно обнаружить только через материнство.
По этому поводу люди любят говорить о плохих мамах, но почему никто не говорит, что бывают плохие дети? Вместо спокойного ребёнка может появиться такой, который превращает женщину в совершенно измотанное существо: глаза навыкате, ноги не двигаются, зрачки отсутствуют. Муж приходит домой с работы и видит это. Но ребёнок — её фон, её среда, благодаря которой этот организм так взбудораживается.
Теперь вернёмся к прошлому и будущему. Одна женщина рассказывала о событии, которое появилось в игровой деятельности. Потом она рассказала маме, мама сказала: «О боже, кошмар, трагедия». Девочку сильно наказали, сильно пожалели, и она жила примерно до двенадцати лет, а возможно и дольше, с ощущением, что была изнасилована. Потом она, по её словам, забыла об этом от горя или от счастья, а затем пошла в гештальт-терапию.
В терапии она узнала от брата, который был юристом, что у него тогда была стадия экспериментирования: он не собирался её насиловать, у него не было сексуальных извращенческих мыслей. Он её отпустил. И спустя много лет она смогла придать другой смысл этому факту своей жизни: не как факту изнасилования, ставшему травмой и концом её сексуальной жизни, а как тому, что старший брат экспериментировал. Этот эпизод был болезненно заряженным объектом в её поле.
В конце концов она вспомнила, как сама снимала трусы за какими-то гаражами и тоже рассматривала что-то у других. Её отпустило, и она больше не страдает от травмы насилия. Вот пример того, как в зависимости от субъективного, изменяющегося восприятия меняются факты и отношение к ним.
Правды нет не только в прошлом, но и в будущем. Наш коллега Андрей Вованин очень живо говорит об этом, когда оказывается на очередной свадебной церемонии и звучит трепетный момент: «Обязуюсь долгие годы, в горе и радости, навсегда быть…» Его это прямо затрагивает: откуда он знает, чего будет хотеть, например, через год? Точно так же можно спросить, откуда знают это люди, которые произносят такие обещания. Единственное, о чём можно говорить, — что в данный момент, когда событие происходит прямо сейчас, человек, вероятно, хочет, чтобы так было. И всё.
Поэтому, когда мы пытаемся всерьёз планировать с клиентами шаги к тому, что где-то впереди его ожидает счастье, важно понимать: это не запрет строить планы. Но планы, которые мы сейчас создаём, — это способ помочь человеку справиться с сильными переживаниями именно сейчас. В данный момент это может быть подходящей вещью. Но не нужно всерьёз относиться к плану как к конструкции действия: мы действительно не знаем, какой будет среда, какие новые желания возникнут, будет ли это всё вообще и каким окажется новый момент. В нём появится уже какой-то новый человек, а не тот, с которым мы сейчас строим эти планы.
На самом деле будущего нет: мы не знаем, что в нём произойдёт. Здесь нам может помочь одна фраза: «Трансиндуктивный порядок внутри метастабильного равновесия». Трансиндуктивный порядок.
Стул предназначен для того, чтобы на нём сидеть. Но если мы посмотрим на него глазами ребёнка, это вполне универсальный домик: если накрыть его какой-нибудь тряпочкой, находиться под ним будет значительно интереснее, чем сидеть на нём. Если в комнату вдруг ворвётся группа каких-нибудь психопатов, можно быстро спрятаться под стулом. Если же мы оказались в комнате с хорошими друзьями, очень захотели сообразить на троих, а из мебели там только стул, он может превратиться в стол. А два или три стула могут стать кроватью. И так далее.
То есть назначение той или иной фигуры, того или иного пространства очень временно. Мы собрались в зале, который по некоторым признакам предназначен для определённого вида процессов: эти признаки для нас узнаваемы. Но представьте: вдруг открывается дверь и сюда заходит тигр. Назначение пространства сразу сильно меняется, как и фокус того, для чего оно предназначено. Меняются и наши потребности. Атрибуты, которые до этого сигнализировали нам, что мы находимся в специальном пространстве для специального вида деятельности, за одну секунду полностью меняют своё значение.
Таким образом мы можем увидеть, что поле организуется из зарядов, которые возникают в данный момент, и каждый раз организуется заново. Когда мы заходим в этот зал, мы не ждём здесь тигра, поэтому поле может организоваться привычным, относительно известным образом. Но есть и неизвестная организация поля. В этом смысле принцип его организации можно описать через эти две возможности: привычную и неизвестную.
Если повернуться к работе любой группы, возникает вопрос: как мы определяем, чем заряжено то или иное полевое пространство? Есть такая групповая процедура, которую некоторые из вас переживают с трудом, — шейдинг. Многие в этот момент думают: «Когда уже эта ерунда закончится? Давайте займёмся чем-нибудь полезным. Зачем мы тратим на это время? Сколько это может продолжаться? Давайте уже начнём делать что-нибудь хорошее, нужное, важное».
Если попробовать это принципиально проигнорировать, что произойдёт? Я, например, как ведущая группы, усилием собственной воли или энергии могу попытаться сломать естественный процесс организации полевого пространства. Но если возбуждение уже возникло, оно никуда само по себе не денется. Пока оно не найдёт разрешения, напряжение обязательно выйдет тем или иным образом.
Я иногда говорю, что немного завидую позитивщикам, которые верят: если я грущу и подумаю о хорошем, то моё состояние просто изменится. У меня давно так не получается, потому что я понимаю: пока напряжение не найдёт разрядки, оно обязательно проявится.
Вы, наверное, замечали, что, если складывается искусственная ситуация, в которой мы пытаемся проигнорировать заряженную фигуру, происходит сильное падение энергии. А потом вдруг, например, два участника группы начинают биться насмерть из-за чего-нибудь совершенно незначительного. Или кто-то говорит другому что-то безобидное, и это вызывает вспышку ярости. На первый взгляд эти события никак не связаны. Но с точки зрения полевой парадигмы, если мы смотрим на происходящее как на единый процесс, напряжение гуляет и ищет выходы. Оно будет искать их до тех пор, пока напряжение в поле не уменьшится.
Здесь я хочу ввести два понятия, которые, мне кажется, важны для понимания движения энергии в поле. Мы всё время движемся между двумя задачами. Одна продиктована тревогой и поиском стабильности и безопасности, другая — возбуждением и энергией. Это базовые задачи нашего организма, и искусственным образом ничего с ними сделать нельзя.
При этом в пиковой точке ни одной из этих задач жить невозможно. Если всю свою энергию посвящать обеспечению безопасности, представьте, что вы обезопасили в жизни всё. Вы живёте в ясных для себя условиях, с ясным для себя человеком, занимаетесь ясным для себя делом, не выходите далеко за пределы знакомых мест и всё время находитесь в хорошо известной среде. Как вы думаете, к чему вы довольно быстро придёте в этом оазисе покоя? Я думаю, если долго жить в таком прекрасно организованном пространстве, можно быстро добраться до депрессивного состояния, когда энергия начнёт уходить в минус. По сути, произойдёт мнимая смерть.
Даже если найдётся какая-нибудь героическая личность, которая попытается искусственно внедрить в это пространство другую схему и перетянуть на себя внимание, конкурировать с естественно заряженной фигурой невозможно. Пока не произойдёт естественный опыт разрядки, она всё равно будет стягивать к себе всю энергию пространства. И специально поделать с этим ничего нельзя.
Это особенно важно, например, в работе с учебными проектами. На каждую сессию, конечно, есть какие-то задачи и идеи. Но все, наверное, бывали в ситуации, когда в группе вдруг случается что-то, что оказывается значительно сильнее всех планов и всей логики построения процесса.
