Хорошо, травма. В самом общем виде что же такое травма, какое значение даже в бытовом сознании существует? Травма — это разрушение целостности какой-то ткани. Была целая кость, дверью прищемили — перестала быть целой. Разрушилась эта целостность. Порезали палец — то же самое, мы говорим, это травма кожи. Была целая, перестала быть таковой. Мне кажется, что в психической сфере происходит примерно то же самое. Травма представляет собой разрушение целостности ткани психической.
А что такое ткань психического? Поскольку личности нет — это одна из самых больших иллюзий современной психологии, — то стоит сказать, что я буду подразумевать под тканью психического. Это некоторые совокупности способов строить контакт с окружающими людьми, к которым человек как-то привык. Иногда в диалоговой модели гештальтерапии я это называю Self-парадигмой. Но гештальтисты знают, что такое Self, а вы не гештальтисты. Не испорчены. В гештальт-подходе вместо личности существует другое понятие — Self. И Self — это некоторый способ, совокупность функций, связанных с тем, как человек строит контакт с окружающими людьми. То есть это не какая-то инстанция. Нету ничего внутри. С этой точки зрения внутреннего мира не существует. Все, что происходит, происходит только в контакте. Контакт является единственной реальностью существования.
Так вот, есть некоторые способы строить отношения с другими людьми, контакты. Эти способы комплексно реализуются посредством действия трех функций и того, что называется Personality. Для тех, кто гештальтисты, я просто напоминаю. Иначе говоря, человек привык в процессе построения отношений с людьми что-то думать про себя, что-то думать про других людей и про мир в целом. Есть какие-то образы себя и других людей. Есть какие-то привычные выборы, которые человек делает: дружит с одними людьми, не дружит с другими, приближается быстро или медленно, избирателен в контакте или не очень, пугается или стыдится в каких-то местах или нет. И есть совокупность желаний, чувств, телесных реакций, которые также участвуют в контакте. То есть человек привычным образом в каких-то местах испытывает довольно схожие чувства: где-то стыд, где-то злость, где-то радость и так далее.
Исходя из того, как складывалась наша жизнь на протяжении от рождения до какого-нибудь вменяемого возраста, типа семидесяти лет примерно, формируются наиболее типичные способы обращения с полем. Я привык строить отношения этим способом. И дальше случается некоторое событие. Помните, когда мы говорили о кризисах и о травматических кризисах, мы говорили, что есть некоторые события, которые провоцируют этот кризис. Условно я бы это событие назвал травматогенным. То есть случается какое-то событие, которое предъявляет ко мне сверхтребования. Например, у вас кто-то умер. У вас еще никто не умирал, а если и умирали, все равно событие неожиданное. Или, например, случилось землетрясение. Или летел самолет, и ваш близкий, который в нем был, разбился. Или вы шли домой, на вас кто-то напал, ударил по голове, снял с вас все драгоценности. Или лишил вас самой дорогой чести. То есть случается какое-то событие.
Само по себе событие травматическим быть не может. Оно может быть потенциально травматическим. Поэтому слово «травматогенное» здесь годится больше. А дальше все зависит от одной важной вещи. И эта вещь называется переживание. К сожалению, я не смогу раскрыть всей сути этого процесса, потому что для этого понадобятся две-три трехдневки. Но если коротко, то процесс переживания заключается в том, что мы даем право на жизнь всем феноменам, которые появляются в контакте. Всем чувствам, которые появляются. Всем опасениям, страхам, желаниям. Мы даем им право жить. И чаще всего это предполагает контакт с другим человеком. Вне границ контакта ни психической реальности нет, ни жизни нет.
Я первый раз, когда задумывался об идеологии гештальттерапии применительно к переживанию, встретился как раз с такой ситуацией. Пришла женщина, которая переживала горе и уже в течение нескольких лет оплакивала потерю близкого человека, который умер. Причем делала все, как написано в психологических книжках, в статьях по острову горя, и ничего не помогало. Когда она начала плакать в сессии, она говорила: «Ну как же, я все время рассказываю о смерти близкого человека в деталях, говорю о своих чувствах и плачу все время. Должно попустить. Все пишут, что это тот период, когда процесс переживания горя заканчивается». На самом деле, когда она плакала, у меня не было ни одной секунды ощущения, что она плачет мне. Она плакала в воздух, в пространство, в самой себе, кому угодно. И мой вопрос «Кому вы плачете?» очень ее удивил. Она сказала: «Кому-то? Никому. Я просто плачу. Разве надо кому-то плакать?»
Вот в этом есть потрясающая разница. Процесс переживания может быть только тогда, когда я плачу кому-то. Когда я стыжусь кому-то, когда я злюсь кому-то, радуюсь кому-то. С падежами все нормально, именно так: радуюсь кому-то, стыжусь кому-то. Очень важно не «кого-то», а «кому-то». Потому что я стыжусь всегда чего-то или кого-то, и даже если обнаруживаю, чего именно стыжусь, это ничего не меняет. Важно стыдиться кому-то. Другими словами, испытывать стыд и жить с этим стыдом в контакте с кем-то. Вот это называется переживание.
В отличие от традиционной концепции переживания, важно понимать: переживание не заканчивается никогда. В связи с этим терапия также не может быть никогда закончена. Если человек испытывает боль в результате смерти близкого человека, она будет всегда с ним. И это важно понимать. От травмы излечить человека нельзя. Была травма — и нету травмы. Забудьте это. Невозможно. Если вы ставите себе такую задачу, то лучшее, что вы можете сделать для человека, — это помочь ему игнорировать его чувства и комплекс феноменов, связанных с этой травмой. В худшем случае это будет посттравматическое стрессовое расстройство. Невозможно от травмы человека избавить.
Суть психотерапии, мне кажется, связана со следующим. Психотерапия не предназначена и никогда не была предназначена для избавления от страданий, равно как для улучшения жизни людей, равно как для исчезновения симптомов. Никогда. Но важно понимать, на что же мы ориентируемся в терапии: на восстановление способности жить. И тут мы плавно подходим к тому, что же такое травма.
Разные люди, встречаясь примерно с аналогичным событием в жизни, а может быть и с одним событием, реагируют по-разному. Например, были вместе в одной машине, которая попала в аварию. Или оба потеряли одинаково близкого для них человека. Слово «одинаково» я тоже беру в кавычки, потому что мы все понимаем, что мы все разные и, конечно, реагируем на это по-разному. Оба попали в плен. Оба прошли войну. Оба подверглись ситуации насилия, возможно даже одной и той же ситуации, то есть вместе оказались. Но один формирует тот феноменологический комплекс, который мы дальше назовем травмой, а другой нет. И эта разница только в одном — в способности переживать.
Что это значит? Поясняю. Итак, травматогенное событие, которое появляется в жизни человека, предъявляет какие-то сверхтребования к нам. Мы никогда не испытывали такой боли, а сейчас она появляется. У нас никогда не было способа как-то размещать в процессе контакта так много боли. Или, например, так много страха. Или так много стыда. Или у нас никогда не появлялись такие сильные желания, которые фрустрируются. Или те способы, которыми мы строили контакт с окружающими людьми, больше не работают. Например, мы думали, что можем контролировать мир.
То, как я осознаю происходящее, уже отличается от того, что происходит. Теперь я должен это назвать. То, как я осознаю, уже отличается от того, что я осознаю, и, разумеется, отличается от того, что внутри. Теперь я сообщаю это другому человеку. Весь контекст поля происходящего влияет на то, как я сообщаю и как меня слышат. Вот четвертое искажение. Теперь этот человек начинает примерять это на себя, что принято называть эмпатией. И в эмпатии уже пять звеньев, которые искажают суть того, что происходит со мной. И Хайдеггер красиво говорит: мы никогда не узнаем, какие другие люди. Но именно это заставляет нас постоянно интересоваться другими людьми и самими собой.
Например, если ты переживаешь какую-то сильную боль, идешь по улице, рыдаешь и кричишь какие-то слова, как правило, они адресуются. «Мамочка», например. Или даже если не адресуются напрямую, внутри вашего опыта все равно есть некоторый образ. То есть есть какой-то канал, в котором может жить почва, в котором могут феномены развиваться. Если у вас такого опыта нет, то чаще всего такая возможность оказывается блокирована. Но если опыт был и случилась травма, например, когда вы попали в какую-то ситуацию, где просто обращение к образу оказалось невозможным, и другие люди вас не поддержали в этом, тогда для того, чтобы справиться с этим переживанием, оно замораживается. И я тогда утрачиваю чувствительность в этом месте напрочь. Ни о какой возможности контакта речи не идет.
Я сейчас описал это довольно коротко, попробую более подробно. Есть вся совокупность феноменов, которые появляются в результате столкновения с событием. Их нужно запустить в мельницу переживания. Для этого нужно, чтобы было соблюдено несколько основных условий. Самое главное из них — это присутствие в своей жизни другого человека. То есть два человека встречаются своими жизнями. Это условие того, чтобы переживание состоялось, чтобы эта динамика начала развиваться.
Присутствие — не просто чувственное, а присутствие жизнью. Это и чувственное, и интеллектуальное, и телесное — очень разное. Если я пришла к вам со своей травмой, например к маме, а она такая: «Угу, ну там, угу, все», — это не присутствие. Присутствие — это присутствие всей своей сутью. Не знаю, было ли у вас такое ощущение в терапии или с вашими терапевтами, что вы рядом вдруг. Оно внутри какое-то: ощущение, что вместе сейчас. Его невозможно описать. Что-то щемит или дрожит внутри, как будто все переворачивается. Вы очень остро чувствуете, слышите, осязаете, видите. И все это происходит одновременно. Вы здесь очень остро. И тогда это и называется присутствием. Я живу в этом месте. И вот когда один человек живет в этом месте, и другой тоже, вот в этой точке, которая называется границей контакта, только и возможно переживание.
Для верующего человека, если рассматривать молитву, то, полагаю, в том виде, как ее описывают верующие люди, это действительно присутствие контакта с Богом. Поэтому да, думаю, что именно это является таким эквивалентом психологического присутствия. Я не специалист в области теологии, но, мне кажется, это так. И это самое важное условие. Только при этом условии возможны переживания.
Почему я так много про это говорю? Потому что подавляющее большинство клиентов будет приходить в ситуации травмы вне способности строить присутствующий контакт с вами. По какой причине? Потому что это был для них единственный способ спастись. Чувства настолько сильные, реакции эмоциональные настолько зашкаливающие, что у меня всегда есть выбор: или переживание их, и тогда я всем сердцем это чувствую, эта боль меня, и у меня есть иногда ощущение, что она меня разорвет. Мы еще используем такое слово — невыносимо. Слишком этого много. И вторая альтернатива — это травма. Я могу справляться, блокировать переживание десятками разных способов, сотнями разных способов. И теми способами, которыми я блокирую переживание, так и выглядит травма, когда клиент приходит к нам.
То есть это как спасение. Как спасение, разумеется. Вот представьте себе картину. Я начал рассказывать о Self-парадигме. Это привычные способы строить контакт с другими людьми, то, к чему я привык. Если родители были холодными и отвергающими, то, скорее всего, я буду избегать других людей или относиться к ним манипулятивно. Буду думать, что я могу все контролировать. Это комплекс представлений о себе, чувств, реакций, желаний и выборов, которые я делаю. Если родители были теплыми и заботными, то приближаться к другим людям, например, проще. Или наоборот, я становлюсь с ними очень независимым, потому что это единственное место, где я чувствую себя тепло и спокойно. Но так или иначе, к своим двадцати, тридцати, сорока годам человек имеет определенный набор способов строить контакт. И вот эти типичные способы, которыми я строю контакт, не меняющиеся радикально, хотя и меняющиеся со временем, называются Self-парадигмами.
Это похоже на некоторый эквивалент того, что иногда называют личностью. По сути, это невроз, но хороший невроз, в том смысле, что он иногда жизненно необходим для нашего выживания. Вот говорят, что, например, Оля такая-то, такая-то, такая-то, а Яна вот такая-то, такая-то, такая-то, они отличаются. Потому что они отношения с другими людьми строят по-разному, думают по-разному, испытывают разные чувства, с потребностями очень по-разному обращаются и так далее. Вот это называется Self-парадигма.
И конечно же, чем отличается Self-парадигма от идеалистичной концепции Self? Тем, что, переходя из одного контекста поля в другой, человек не меняет радикально способы строить контакт. А тут случается событие. Очень сильное событие. И ему приходится теперь это все перестраивать. А он к этому не всегда готов. И для этого нужна поддержка вот в этом самом присутствии контакта. Перестройка, когда одна Self-парадигма меняется другой, когда происходит живая трансформация, может происходить только в присутствии другого человека, в присутствии контакта, скажем так.
Если этого не происходит, то представьте, что огромный поток возбуждения, который вливается в это место, этот чудовищный стресс, начинает радикально менять Self-паттерны. Происходит что-то вроде взрыва Self-парадигмы. Она начинает меняться очень быстро. И в какой-то момент это оказывается невыносимым. Крышу снесет. И вот тут или появляется кто-то, или не появляется. Если появляется кто-то, тогда в этом контакте все преимущество контакта заключается в следующем: контакт, если он принципиально присутствующий, может вынести все. Любой тяжести чувства, любой радикальной трансформации образов себя контакт вынесет.
Поэтому очень часто говорят: «Не думай об этом, с ума сойдешь». Типа это слишком больно. Люди говорят: «Я не могу это уже переживать, я боюсь, что у меня крышу съедет». Но на самом деле то, что появилось в контакте, а любые чувства, которые мы испытываем, появляются только в контакте, вне контакта они возникнуть просто не могут, — соответственно, в этом же контакте могут быть ассимилированы. Контакт в некотором смысле всемогущий, если ему довериться. Но это довольно трудно. И для одного человека, и для другого. Для одного — нужно рискнуть со своей болью жить с другим, а для другого — нужно рискнуть это выносить.
Я помню, как одна девушка рассказывала чудовищную историю: ее подругу выловил какой-то маньяк, держал их в течение нескольких месяцев в подвале, ежедневно насилуя. Милиция искала их все это время. А через несколько лет, как я узнал уже позже, она пришла ко мне. Заходя в кабинет, она открыла дверь и смотрела себе под ноги примерно в полутора метрах от себя. Так же поздоровалась, так же села и так же разговаривала со мной пятьдесят минут. Поднять на меня глаза она просто не могла. Как вы понимаете, никакого текста про насилие она, разумеется, не слышит. Она рассказывала о том, что ей важно научиться испытывать удовольствие от секса, потому что для нее это совсем невозможно, для нее это отвратительно, но вообще все говорят — по телевизору, в журналах, да и мама ее, — что женщина от секса получает удовольствие. И она так со мной разговаривает. Я думаю: интересно, какой секс у этой женщины, если она не может вступить в контакт с мужчиной вообще.
Не помню, на какой именно сессии, но это было не очень скоро, наверное, спустя месяц, когда наш контакт все-таки оказался для нее в фокусе внимания, она смогла поднять глаза. И ее просто разорвало на эту тему сильнейшим ужасом и страхом, она забилась в угол комнаты. Разговаривать о сильном стыде мы смогли только месяца через три. То есть травма предохранена от переживания тем, что не предполагает контактирования. Как правило, человек становится бесчувственным.
Я всех отсылаю к прекрасному фильму, к учебнику по переживанию горя, по феноменологии горя, я бы даже сказал, патологического горя. Потому что есть горе как естественный процесс, а есть патологическое горе как фиксирование внутри травматической парадигмы горя. Это фильм «Глаза ангела», где молодой мужчина в начале фильма едет с семьей в машине, его отвлекает пятилетний ребенок, он выезжает на встречную полосу, врезается, и единственный выживает из всей семьи. Жена и ребенок погибают, а его, конечно, собирают по кусочкам в реанимации.
Интересно, что он устроил свою жизнь именно так, чтобы не было ни единого шанса на переживание этой боли и вины. Например, он вообще перестал контактировать с другими людьми, поменял место жительства. Все, что было связано с напоминанием о семье, он оставил в нетронутом виде в одной квартире и переехал в другую. Все привычные дела, в которых он раньше находился и которые могли бы каким-то образом восстановить его чувствительность к переживанию, он отодвинул за пределы своей жизни. Он был талантливый трубач и перестал играть. И самое опасное, что произошло в его жизни, после чего процесс уже оказался необратимым, — он начал играть снова.
Он встречается с главной героиней, которую играет Дженнифер Лопес, полицейской, прибывшей первой на место аварии. Фильм называется «Глаза ангела», потому что последнее, что он увидел перед тем, как отключился и попал в реанимацию, были ее глаза. Потом они случайно встречаются через много лет, через два, три, пять лет, и он начинает снова переживать. Когда он начинает играть на трубе, случается что-то необратимое: восстанавливается чувствительность. Травма живет на утрате чувствительности, потому что если чувствительность восстанавливается, а это, забегая немного вперед, первая задача терапии, то теперь придется что-то делать с появившейся болью.
Почему я так много говорю о боли? Потому что именно боль является системообразующей для травмы. Боль — это, с одной стороны, реакция на нарушение границы контакта. Что такое нарушение границы контакта? Это когда, например, возникают сильные чувства, когда я уже не могу жить так, как жил раньше, теперь надо как-то по-другому, а контакт разрушается. И в этом месте образуется боль. То есть это всегда разрыв контакта, всегда утрата поддержки в поле. Это первая вещь. А вторая — боль всегда возникает не только как реакция на нарушение границы контакта, но и как реакция на утрату или угрозу утраты чего-то ценного. Если какая-то ценность оказывается под угрозой, утрачена или разрушена, человек испытывает боль. Сила боли зависит от степени ценности.
Именно по этой причине смерть наиболее близких людей наиболее болезненна. Причем чем ближе этот человек, тем сильнее боль, хотя не обязательно в смысле нежности в контакте. Например, при смерти близкого родственника, с которым были очень трудные отношения, горе часто оказывается еще более осложненным. Очень важно понимать, что в боли всегда утрачивается ценность, а в травме ценность утрачивается всегда.
Можно ли рассматривать боль как чувство? Я сейчас описывал эти две вещи, рассматривая боль как самостоятельное чувство. Но то, что я замечаю в реальной терапии с людьми с посттравматическим стрессовым расстройством, равно как и при острой травме, — это то, что зачастую боль является комплексным эмоциональным феноменом. Что это значит? Боль — это универсальная реакция на невозможность обратиться с какими-то сильными чувствами.
Представьте, может быть, не самая красивая, но очень описательная метафора. Представьте, что вы давно не ходили в туалет и хотите писать. Проходит какое-то время — вы очень хотите писать. Проходит еще время, а я же лекцию читаю, не останавливаюсь, и выйти как-то не годится. И через некоторое время вы начинаете испытывать боль в мочевом пузыре, потому что его стенки чрезмерно раздуваются. Хотя говорят, что он может выдержать чуть ли не четыре литра. То есть стенки мочевого пузыря очень растяжимы. А еще больно, когда начинаешь и прерываешься. Да, потому что поток уже идет. Это очень хорошее описание травмы: поток уже идет, а вы сжимаете сфинктер, и давление становится сильнее.
Так вот, боль — это зачастую вторичная реакция на удержание каких-то других чувств. В этом смысле боль может быть от удержания сильного страха, от удержания сильной ярости. И очень часто клиенты, которые блокировали в своем переживании ярость, получают к ней доступ через переживание боли. То же самое происходит и с нежностью.
Кстати говоря, наиболее патологично как раз блокирование в переживании так называемых негативных чувств, потому что современная культура придумала массу вполне экологичных способов обращаться с ними вне переживания. Например, гастрит, псориаз, язва, вегетососудистая дистония и так далее. В общем, ничего страшного. А вот блокирование в переживании нежности, любви и всего остального заканчивается совсем плохо. Это онкологические заболевания и вся большая психиатрия. Все острые отделения заполнены такими людьми — людьми, которые не могут обращаться и переживать свою любовь. Любовь я имею в самом широком смысле: нежность, благодарность и так далее.
В этом смысле люди, которые удерживают, условно говоря, злобу, максимум получают генерализованное тревожное расстройство, фобии и так далее. А вся пограничная психиатрия — это люди, которые не способны обращаться, например, с благодарностью. Это, конечно, не схема и не клиническая классификация, я не записываю это как правило, это наблюдение. На самом деле удержание «хороших» чувств, если уж брать это слово в кавычки, потому что вообще не очень понятно, что хорошее, а что плохое, — то есть тех чувств, которые принято называть позитивными, — гораздо более патологично, чем удержание чувств, которые культура считает негативными. Культура формирует это различие.
И от этого приходили именно такие клиенты. Каждый раз в этом месте одна моя коллега просто умирала: она блокировала контакт и не могла продолжать разговор. Конечно, эти люди уходили. Шло время, и поскольку в терапии она не могла в этом месте продвигаться, супервизия сосредоточилась на том, чтобы она могла рискнуть переживать. Она уже все понимала про это, но боль все равно оставалась. И вот однажды, уже через несколько лет после нашей супервизии, она рассказывает: она переехала жить в другую страну и устроилась работать, так организовалось поле, в кризисный центр. И туда пришла женщина, которая стала рассказывать о смерти ребенка при похожих обстоятельствах. Она говорит: я не выдержала, в какой-то момент стала плакать. И мы тихонечко сидели с ней рядом и вместе плакали.
Это была первая терапия, в которой она смогла продвинуться в переживаниях, когда эта боль стала инструментом помощи другим людям и когда ее клиент не сбежал. Она говорит: именно этот момент я отмечаю как свое становление как терапевта. Идут годы, прошло уже больше одиннадцати лет с тех пор, как мы впервые начали об этом говорить. Мы до сих пор переписываемся, и я спрашиваю: стала ли твоя боль меньше? Она отвечает: нет, она осталась такой же сильной, просто стала менее мучительной.
Слово «мучительной» я попробую пояснить. Мне кажется, что при столкновении с болью, а в скобках — с любой другой невыносимой частью: сильным стыдом, токсической виной, яростью и так далее, — есть два способа. Один контактный, и он ведет к тому, что боль становится живой. Это довольно трудно и, извините за тавтологию, довольно больно. Но эта боль становится, как часто описывают люди, пытающиеся размещать ее в диалоге, более яркой, как будто начинает обладать жизнью: появляются запахи, какой-то вкус к жизни, и само ощущение жизни становится острее, несмотря на то, что боль есть.
Второй вариант, альтернативный, — это страдание, страдание в смысле мучения, когда боль все равно есть, игнорировать ее уже невозможно, она все время рвется наружу, но проявиться в переживании не может. Она время от времени появляется, ее можно затолкать обратно, но потом она снова появляется. Есть и третий вариант — заблокировать ее вовсе. Но тогда нужно заблокировать всю витальность. То есть нужен целый комплекс феноменов и механизмов: перестать общаться с людьми, перестать строить жизнь тем способом, которым строил, перестать играть на трубе, играть в шахматы. Потому что как только человек получает возможность испытать хоть что-то, напоминающее чувство, этот процесс может оказаться необратимым: боль придется испытать.
Иногда все начинается с того, что человек впервые в контакте с терапевтом получает удовольствие, и его накрывает уже на несколько месяцев. В этом смысле можно понимать, что работа с травмой — это работа, в которой мы неизбежно являемся свидетелями и присутствуем в переживаниях боли человека. Можно ли избавить человека от травмы? Нет, невозможно. Но то, что мы можем сделать, — это помочь человеку не мучиться в этом месте, не капсулировать эту боль, а дать возможность стать в этом месте более живым.
Тогда что происходит? Тогда травма из такого гнойного процесса превращается в нечто иное. Если это посттравматика, то чаще всего сначала образуется именно такой гнойный процесс, который нужно все время вскрывать. Не знаю, была ли у кого-нибудь глубокая проникающая травма. У меня однажды была — одиннадцать сантиметров. И каждый день врач вскрывал рану, ставил резиновый дренаж, промывал перекисью до тех пор, пока она не восстанавливалась изнутри. И что тогда образуется? Образуется некоторый рубец. Вот рубец будет всегда. Он может быть маленьким, а может быть келоидным, как формируются иногда грубые рубцы. Но неизбежно одно: это место до конца жизни будет наиболее чувствительным. И это здорово.
Рубец, в отличие от хронической травмы, чувствителен. Он болезненный, но выносимый. То есть терапия, еще раз, не предназначена для избавления от боли, но она делает эту боль живой. Эта боль становится более выносимой, конечно же, она уже не является такой мучительной, как раньше. Она становится тем, что скорее помогает жить. И, конечно же, она не присутствует всегда. Например, человек с таким рубцом, о котором я говорю, раз в год или три-пять раз в год приходит на кладбище и плачет. Но плачет так, как будто любимый человек умер недавно. Потом встает и уезжает выполнять свои дела. Боль его больше не убивает. То есть он может сохранять чувствительность. Но чувствительность в месте рубца, там, где была травма, становится очень высокой. И это прекрасно.
Прекрасно для нас, терапевтов, в том смысле, что это именно то место, в котором мы работаем. И в этом смысле наша специализация преимущественно предназначена для наиболее травмированных людей, а следовательно, и для наиболее успешных терапевтов в перспективе — если вы дадите себе возможность переживать.
Если произошло травматогенное событие, человек заблокировал чувства и перестал жить, перестал чувствовать во всех сферах. Как правило, утрата чувствительности тотальна. Если восстанавливать чувствительность во всех сферах жизни, то в месте травмы тоже восстанавливается чувствительность. Боль — это ведь тоже чувствительность. Речь не о том, что боль что-то восстанавливает тотально, а о том, что возвращается сама способность чувствовать. Да, разумеется. И вместе с болью восстанавливается желание жить, радость, удовольствие. В этом, собственно, и состоит суть терапии.
У меня была одна женщина, пережившая сексуальное насилие. В семнадцать лет ее жестоко изнасиловали по дороге домой из пионерского лагеря, куда она приезжала по каким-то своим мероприятиям. Она села в попутку, ее изнасиловали. Ко мне она обратилась уже со симптомом: вышла замуж, и через два раза на третий у нее почему-то возникала не тотальная, но очень сильная реакция. Когда муж к ней приближался, у нее словно срывало крышу: она забивалась в угол, кричала «отойди от меня» и совершенно не понимала, что с ней происходит. Она говорила: «Я понимала только одно: в этот момент мне нужно его изолировать, иначе я умру». Она кричала «уйди», он, конечно, пугался и уходил. Собственно, именно он и был инициатором обращения в терапию.
И только после того, как в терапии она стала способна переживать боль и сильный стыд, связанные с этой ситуацией, она впервые в жизни испытала оргазм. После этого у них как-то наладилась жизнь. В этом смысле блокирование чувствительности действительно тотально.
Посмотрите, как вообще утрачивается чувствительность. Представьте, что есть какой-то большой эмоциональный феномен, сильное возбуждение, сильная боль, сильный стыд. И нам нужно перестать это чувствовать. Теперь представьте, что в снегу стоят несколько пирамидок, все рядом, в одном пространстве: две, пять, десять и двадцать сантиметров. И вам нужно сделать так, чтобы не чувствовать вот эту двадцатисантиметровую пирамидку. Вы закапываете ее снегом. Но можете ли вы сделать это так, чтобы пирамидки в два, пять и десять сантиметров не оказались тоже под снегом? Нет. Именно по этой причине утрата чувствительности тотальна. Все, что ниже по интенсивности этого феномена, переживаться уже не может. Я не могу чувствовать это. Поэтому радость, нежность, благодарность тоже становятся невозможны. Проводка, получается, перегорает везде. Да, совершенно верно. А потом еще и искрит.
Именно поэтому, когда мы начинаем восстанавливать контакт, первое, к чему мы прикасаемся, — это, как правило, боль. Хотя иногда бывает так, что сначала появляется нежность и благодарность, а потом все равно нахлынывает остальное.
Вот в чем дело. Если у вас с клиентом три года терапии, задайте себе вопрос: изменились ли вы. Если не изменились — меняйте профессию. Потому что то, чем вы занимаетесь, терапией не является. Это очень важно. В терапии меняются оба. Если меняется только один, это может быть хорошая психотехнология, но терапией это не является. Оглянитесь назад: меняетесь ли вы. Мне кажется, что с нашими клиентами мы иногда меняемся гораздо больше, чем они.
Для одной моей коллеги это стало важной точкой. Она, конечно, перестала все время плакаться клиенту, но зато теперь в состоянии поддерживать процесс. Раньше она замолкала, парализовывалась и думала: «А что спросить?» И все время в висках предательски пульсировал вопрос: «Что делать, что делать, что делать?» Все, паралич. Как только вопрос «что делать?» появился в голове, знайте: с этого места сдвигаться нельзя. Потому что этот вопрос возникает уже в месте блокирования переживаний. Он не может появиться вне зоны свободного переживания, там ему просто нет места. Как только появляется вопрос «что делать сейчас?», особенно если он звучит второй и третий раз, — все, значит переживание блокировано. Остановитесь в этом моменте. Значит, именно здесь процесс переживания нуждается в восстановлении. И важно знать хотя бы то, что вы в этот момент не замечаете сотни две феноменов, которые буквально бьют вам в глаза, а вы их не видите. Как только останавливаетесь, начинаете замечать.
В момент блокирования переживаний терапевта возникает сложный идеологический вопрос. Я, к сожалению, не имею возможности делать пространные экскурсы в теорию поля, на это еще нужно семь сессий. Но мне кажется, что и осознавание, и выбор, и сам процесс переживания в самом общем виде не принадлежат человеку. Они принадлежат полю, то есть контакту двух людей. Когда мы говорим о переживании, это переживание уже принадлежит контакту. И мы его строим вместе. Я строю, конечно, клиент тоже строит, но уже бесполезно разделять, кто из нас что туда вложил. Это бессмысленно, потому что это уже будет неправда. Но это уже сложная тема, не запаривайтесь пока в этом месте.
Пока вы верите в то, что есть клиент и есть вы, а потом вы в какой-то момент встречаетесь в контакте, — этого достаточно, представление о мире сохранится. В прошлый раз мы по этой причине чуть не потеряли Тамлин, у которого в голове не смогло уложиться представление о переживании поля вместе с диалоговой моделью гештальтерапии. Поэтому я воздержусь от дальнейших комментариев. Клиенты есть, вы есть — пока этого достаточно.
Кто-то спросил: «А пропирание ее окончательно?» Пока да. Потому что она выглядела очень тревожно. Вы же помните, она звонила своему тренеру, искала поддержку: «Правда ли, что я существую? Вы существуете?» Договорили, да. Ее убедили: вы существуете, все хорошо. Только поэтому я, собственно, и существую.
Один человек, услышав лекцию про эти представления о поле, пришел ко мне с тревогой. Он был моим клиентом, пришел на открытую лекцию, а потом говорит: «Слушай, а ведь я могу просто исчезнуть. Если у меня разрушится контакт с одним, потом с другим, я же вообще исчезну». Я ему ответил, что по теории вероятности это невозможно, потому что контакт на самом деле исчезнуть не может. Вернее, это полуправда. До тех пор, пока существует контакт, существую и я. Оптимистичная сторона здесь в том, что невозможно уничтожить все отношения. Даже если отношения испортились, ваше существование все равно приобретает определенность.
В этом смысле количество людей, которые вас ненавидят, тоже очень эффективно определяет ваше существование. Даже, пожалуй, с большей степенью эффективности, чем количество людей, которые вас любят. Потому что любят обычно тихо, а ненавидят громко.
Поэтому, например, очень многие люди приходят ко мне в программу и на специализацию только по одной простой причине: я, как они считают, грубый, садистичный, циничный, малопрофессиональный. Какие еще тексты я про себя слышу? Очень много разных: анархист, доктор Фауст. И вот приходят учиться. Я думаю, что изначально они приходят как в кунсткамеру посмотреть. Но это, в общем, тоже истина. Так что люди, которые нас ненавидят, вполне определяют наше существование, и часто даже сильнее, чем те, кто нас любит.
Хорошо. Есть ли у вас вопросы по этой лекции?
