Психическая травма, острое горе, посттравматическое стрессовое расстройство, суицидальное поведение — планы большие, и что успеем, то успеем. Что не успеем, завершим на последнем блоке вместе с оставшимися темами Self, бытийности, антропотического процесса, контакта. Но начнем с травмы.
Что такое травма? В самом общем виде травма — это разрушение целостности тканей. Любых тканей: либо сотканных из материи, либо тканей психического. В этом смысле травма всегда предполагает разрушение. Мы немного говорили об этом в прошлый раз, когда затрагивали боль, а сейчас возьмем тему шире. Когда нечто было целым и перестало быть целым — вот это и есть травма. И тогда возникает вопрос: что именно разрушается применительно к личности, к человеку психическому? Что страдает в ситуации психической травмы? Разрушается общение, разрушается ценность, разрушается контакт с другими людьми. Но, пожалуй, одна из самых основных вещей — это разрушение образа: образа себя, образа других людей, образа мира в целом. А уже от этого производны ценности, убеждения, верования и все остальное, что обеспечивает нашу стабильность.
По ходу жизни мы приобретаем некоторую устойчивость. Например, привыкаем определенным образом относиться к людям, и со временем у нас появляются убеждения, что люди в целом достаточно надежны и им можно доверять. Конечно, бывают сложности в контакте, но в целом доверять можно. Мир в целом безопасен. Я — уважаемый человек, другие люди меня уважают. Я любимый, стабильный, могу контролировать. И вот эта ценность контроля — одна из самых важных. Убеждение в том, что моя жизнь подлежит контролю, что я могу ее контролировать, чрезвычайно значимо. Потому что травма как раз наносит удар в первую очередь туда — в разрушение контроля.
Создается некоторая убежденность в том, что мир довольно стабилен, что другие люди определенные, что я сам определенный. На этом строятся контакты. Исходя из того, какой я и что я думаю о других людях, я выстраиваю способы контакта. Сначала экспериментирую с разными формами, а те, которые оказываются для меня наиболее удобными, рабочими, комфортными, фиксируются во времени. И дальше я пользуюсь ими постоянно. Все то, что я сейчас описал, можно назвать личностью: определенной структурой, тем, что является относительно неизменным.
И вот когда мы сталкиваемся с каким-то событием, я условно называю его травматогенным. Почему именно так? Потому что я убежден: само по себе событие не является травмой. Поэтому слово «травматогенное» отсылает нас к тому, что событие может лежать в основании травмы, но само травмой не является. И даже не является травматическим в строгом смысле. Часто говорят «травматическое событие», но это неточно. Само событие ничего не разрушает, какой бы силы оно ни было. Даже если это тяжелая утрата, само по себе событие ничего не разрушает. Это просто совокупность некоторых феноменов реальности, точнее того, что мы называем реальностью.
Итак, случается событие. Оно травматогенное, то есть может спровоцировать травму, а может и не спровоцировать. Все люди теряют близких на разных этапах своей жизни, но не все пребывают потом в патологическом горе восемь лет с бессонницей, кошмарами, депрессией, суицидоопасным кризисом и попытками суицида. Не все. Хотя события могут быть очень похожими: одна и та же утрата, одно и то же течение обстоятельств, радикально меняющее жизненный контекст.
Что происходит дальше? Это событие формирует в поле моей жизни, в том, что я осознаю, множество разных феноменов. Феномен, если вы помните, — это факт сознания в самом широком смысле применительно к сфере психического. Это мои чувства, желания, мысли, образы, фантазии, воспоминания и то, как я к ним отношусь. Любой факт сознания. И у меня уже есть некая совокупность способов организации контакта, к которым я привык. Они строятся на ценностях, убеждениях, представлениях обо мне и о мире. Эти способы всегда апеллировали к какому-то определенному набору феноменов. Я привык встречаться с другими людьми и понимаю, как обращаться, например, с виной, с радостью, с болью. А может быть так, что какого-то опыта у меня просто нет. Я не умею обращаться с болью — и все.
И вот здесь появляется момент истины. Та совокупность феноменов, которая возникает после события, может быть переживаема или не переживаема. Здесь важно слово «переживание». Мы уже разделяли это понятие. Переживание — это когда каждому феномену присваивается статус витального, когда он начинает жить. Не просто человек испытывает желание быть любимым, а позволяет этому желанию жить в своем сердце, а следовательно, может как-то обратиться к другому и сказать: «Мне важна твоя любовь» или «Не бросай меня, пожалуйста». И таким образом что-то получить из окружающей среды. Но может быть и так, что с этим феноменом обращаться никак нельзя. Например, сказать «не бросай меня» звучит чудовищно унизительно, а со стыдом я обращаться не могу. Тогда возникает клинч: если я произнесу это, я испытаю сильный стыд, а опыт обращения со стыдом для меня просто убийственен.
Дальше с этими феноменами можно поступить двумя способами: либо пустить их в процесс переживания, либо нет, заменив их симптомом. Альтернатива переживанию всегда симптом, другого варианта нет. Поэтому в самом общем виде травма — это отказ от переживания, невозможность переживать, блокирование процесса переживания. Вот тогда и появляется травма. Иначе говоря, в личность вторгается не событие, а, если позволить себе такую метафору, ее как будто разрывает от тех чувств, желаний и всего остального, что не легализовано. Не насилие само по себе сексуально травматично, а невозможность с ним обратиться.
Например, если изнасилованная женщина оказывается в среде, где не может даже рассказать об этом событии, или рассказывает матери, а та отвечает что-нибудь вроде «сама виновата», — травматичным становится именно это. Я, кажется, уже приводил вам пример: девочка несколько недель находилась в ситуации насилия, ее подруга не выжила, а она сама осталась жива. Когда спецназ приехал и освободил ее, ее вывели, укрыв одеялом. Рядом подбежала мать и, оглядываясь по сторонам, в панике шептала: «Боже, какой позор, какой позор». Девочка потом случайно это рассказывала. И понятно, что когда она пришла на терапию, она уже давно не была девочкой, но вся ее женская жизнь была в каком-то смысле испорчена. Травматичным оказалось не само событие. Событие и психика — из разных плоскостей. Событие не обладает природой психической реальности. Она оказалась убита тем чувством, с которым не могла справиться, — стыдом и болью.
Когда мы стали с ней говорить, доступа к чувствам, конечно, почти не было. По той простой причине, что их уже заменил симптом. То есть ей уже не нужно было переживать те чувства, которые лежали в основе. И какие же чувства в этой травме были остановлены? Самым сильным чувством, как ни странно, оказался стыд. Поначалу всплывали другие чувства — гнев, ярость, и они были ей более доступны. Поскольку травма была довольно свежая, эти чувства стали доступны сравнительно быстро. А вот чувство стыда, а чуть позже и сильного страха, оказалось невозможным к переживанию.
Почему стыд? Потому что рухнул образ себя. И это одна из самых сложных вещей, которые нужно понимать: в терапии травмы, будь то острая травма или посттравматическое стрессовое расстройство, в фокусе внимания почти всегда оказывается образ «я». Почти всегда. И те чувства, и проявления желаний, которые будут появляться в фокусе, невозможно обойти стороной. Они всегда связаны с разрушением образа себя. Это одна из самых стабильных частей личности, на которую человек опирается. Иначе он просто не выживет.
Да, действительно, человек испытывает сильный стыд от того, что его образ себя разрушен. Он думал, что он один, а оказался другим. И здесь беда в том, что если бы процесс переживания был возможен, то этот образ мог бы трансформироваться. Вторая важная вещь — сильный страх, связанный с утратой контроля. Раньше человек думал, что может контролировать, а теперь оказывается, что не может. Это относится не только к образу себя, но и к образу мира: мир теперь уже не поддается контролю.
Сложность терапии здесь в том, что если человек впускает в процесс переживания какое-то чувство, желание или образ, то этот образ начинает трансформироваться. Конечно, тот мужчина, о котором шла речь, не мог сохранить прежний образ себя, потому что сама ситуация продемонстрировала ему, что это не так: на самом деле он не может все контролировать. И если бы этот образ и динамика феноменов вокруг него — стыд, страх, гнев, желание восстановить контроль — получили доступ в режим переживания, тогда образ мог бы измениться. Например, в такой: «Я довольно сильный мужчина, смелый, многое в этой жизни поддается контролю, но не все я могу контролировать, и некоторых ситуаций мне лучше избегать». Это было бы возможно, если бы у него была возможность говорить об этих чувствах с другим человеком. В данном случае это произошло в терапии.
Но если этого не происходит, формируется альтернативный образ, радикально иной: образ человека, который ничего не может контролировать. Тогда любое покидание безопасного пространства сопровождается сильной тревогой, которая маркирует саму возможность погибнуть. Это один вариант. А бывает и другой. У другого клиента, которого тоже избила толпа пьяной молодежи, сформировался иной симптом: когда он шел по улице и видел навстречу или на другой стороне улицы компанию пьяных людей, он специально выходил им навстречу, шел, глядя прямо в глаза, и толкал их плечом. Это другой способ обращения. Он близок к тому, что в психологии психической травмы часто называется процессом виктимизации, когда человек снова и снова ретранслирует ситуацию травмы.
Итак, если у меня есть альтернатива — либо переживать тот комплекс феноменов, который вызвало травматогенное событие, либо не переживать его, — то в первом случае это и есть профилактика психической травмы. Поле изменилось, появились новые феномены, я их замечаю и впускаю в процесс переживания. Эта динамика трудная, болезненная, на грани возможностей человека, но она происходит. И для этого не обязательно нужен психотерапевт. Это могут быть близкие люди, родители, друзья, братья, сестры — кто-то, кто оказался рядом и способен к присутствующему контакту. Мы уже говорили о присутствующем контакте. Должно появиться пространство, где эти феномены могут начать жить. Только в присутствии. И присутствии не просто тела, а жизни другого человека.
Другая альтернатива — формирование психической травмы. Чтобы сформировалась травматическая, а затем и посттравматическая феноменология, нужны определенные способы обращения с тем, что произошло. Для посттравматической картины должно пройти время, и симптомы должны наблюдаться стабильно, об этом мы еще будем говорить. Но сначала — о самих способах.
Первый способ, радикальный, шоковый, но иногда сохраняющийся надолго, характерен и для патологического горя, и для посттравматического стрессового расстройства. Вначале он адекватен, но потом может зафиксироваться. Например, событие, которое произошло с вами, воспринимается так, как будто оно произошло не с вами, как будто оно существует отдельно от вас. Головой вы понимаете, что это случилось с вами, но переживаете это как нечто отдельное, в диссоциированном виде. Тогда все воспринимается как будто через прослойку, буфер, вату, подушку — какую угодно метафору можно подобрать. Если это происходит не со мной, то и переживать мне как будто нет необходимости. Так человек уходит от боли.
Если вы видели людей в первые дни после утраты близкого человека, то они порой выглядят как немного оглушенные, даже если не принимают препараты. Это естественная ситуация шока. Либо может включаться еще более радикальный механизм — дереализация, когда происходящее переживается как нереальное, как некоторый сон. Тогда человеку удается игнорировать это как реальность. В первое время после события это нормально. Но это может закрепиться, и тогда человек оказывается вне контакта с собой, переживающим не только это событие, но и остальные события своей жизни. Все будет доходить до него как будто в приглушенном свете.
Следующий, наиболее популярный способ — как будто отщепить эмоциональную жизнь. Если условно взять эмоциональную жизнь как часть, то ее просто отрывают. При этом можно избирательно уничтожить те или иные чувства. Например, все, что связано с событием, все чувства, связанные с ним, просто вывести за пределы осознавания. А это, по сути, и есть уничтожение. Можно сменить способ жизни, квартиру, место жительства, вообще переехать в другой город или другую страну. Уничтожить любые напоминания об этом событии, чтобы они больше не попадали в поле моей жизни, в поле восприятия, а значит, и в поле переживания. Тогда меня как будто больше ничто не беспокоит.
Отщепление может быть и тотальным, но применительно именно к чувствам. То есть я перестаю чувствовать вообще что бы то ни было. Это одна из типичных составляющих картины травматиков: люди утрачивают чувствительность на границе контакта. Теперь все, что происходит на границе контакта, не вызывает у них возмущения. Им можно буквально плясать на пятках, можно хронически, постоянно и вероломно нарушать их границы, и они вряд ли будут реагировать защитой. Почему? Потому что им не хочется снова сталкиваться с переживанием. Чаще всего — с болью, к сожалению. И точно так же можно отщепить часть, связанную с желаниями.
Печаль пройдет. На самом деле то, что мешает жить сегодня, и есть осознание, и есть суть, условно говоря, примирения, переживания, возвращения к себе в зоне переживания. Мне кажется, в этом и заключается наше радикальное отличие, хотя вести это должно к одному и тому же. Я, правда, не знаю, какой путь короче, а какой длиннее, бог его знает. Но поскольку пока планов делать из гештальтерапии мировую религию ни у кого нет, хотя нас и называют сектой, не факт, не факт. А язык, конечно, можно было бы сделать лучше. На самом деле религии вполне работают. Поклонников сразу у меня бы прибавилось. Мне кажется, что прибавилось бы. А уж благосостояние основателя точно увеличилось бы многократно. Но, слава богу, пока в наши планы это не входит. Хотя бы по той причине, что тогда гештальтерапия уже убила бы себя изнутри самим этим проектом. К сожалению или к счастью, уж не знаю.
Это пока про отщепление эмоциональной жизни. Один из самых эффективных способов, который как раз привлекает внимание в процессе психотерапии, потому что лежит в основе множества симптомов, — это процесс виктимизации. Что это такое? От слова victim — жертва. Виктимизация — это когда жертва приобретает привычку жертвы, условно говоря. Что это значит? Это значит, что человек, оказавшийся в ситуации, например, насилия, а чаще всего это проявляется именно здесь, через некоторое время вдруг обнаруживает при помощи психотерапевта или других людей, что он все время, уже много лет, ретранслирует одну и ту же ситуацию. Как будто он притягивает насильников, как будто приглашает их в свою жизнь.
Каким образом это происходит? Путем провокации, соблазнения на насилие. То есть человек приобретает некоторые способы поведения, которые помогают насильнику увидеть его. Помните знаменитую берновскую игру? Надеюсь, вы уже прочитали книгу «Люди, которые играют в игры», «Игры, в которые играют люди». Там есть прекрасная игра, основанная на сценарии хулигана. Что это значит? Идет, например, по улице человек, и у него на груди написано «хулиган». А ему навстречу идет другой человек, и у него прямо на футболке написано «пни меня». У Берна это очень красивая метафора, почитайте, если кто-то до сих пор не прочитал книгу, несмотря на мою просьбу. И, конечно же, хулиган обязательно увидит этого человека, на котором написано «пни меня», и ударит его, пнет. Тот падает, а на спине у него написана другая фраза. Какая? Жертва. И дальше должен появиться кто-то еще.
То есть эта игра предполагает, что потом обязательно возникнет спасатель — в лице родственников, психотерапевта, милиции, кого угодно. Любая игра, по мнению Берна, построена по драматическому треугольнику Карпмана, в котором есть жертва, есть преследователь и есть спасатель. И игра происходит в динамике.
Многие из вас знают, а многие, наверное, и играют в прекрасную игру «Красная шапочка», в просторечии — «Динамо». Впрочем, и у самого Берна используется слово «Динамо». Помните «Красную шапочку», которая уходит в лес, и ей дают пирожки, но при этом говорят примерно следующее: только смотри, там волк, он может тебя сожрать. Добрая мама. Само по себе очень интересное послание от мамы. И «Красная шапочка» идет в лес. Сказку пересказывать не буду, вы ее и так помните.
Так вот, «Красная шапочка» оказывается где-нибудь. Например, в ресторане, в боулинг-клубе, на дискотеке, даже в гештальт-группе. В гештальт-группе мы, конечно, стараемся внимательно относиться к этим играм, но всякое бывает. И вот эта девушка оказывается, например, в ресторане. И тут подходит кто? Волк. Серый волк. И у них начинается игра. А игра начинается только с того момента, когда они идентифицируют друг друга.
Например, сидим мы, разговариваем, и вдруг решаем подойти к Лене. Кого из нас она выберет? Не самого красивого, не самого умного, не самого молодого, а именно того, кого выбрала бы «Красная шапочка». Почему? Потому что «Красная шапочка» выбирает волка. Совершенно верно. Дальше начинается движение по взглядам, по интонациям, по сигналам. Она выберет именно меня, если я в этой сцене волк.
Дальше мы начинаем говорить. Я начинаю делать комплименты. Для волка это очень важно, чтобы запустить игру. И «Красная шапочка» мне подыгрывает. Дальше больше: я приглашаю ее потанцевать, потом шампанское, потом еще что-то в этой последовательности. А дальше звучит текст, который для не-«Красной шапочки» совершенно очевиден. Я говорю: слушай, а поедем ко мне домой, у меня есть прекрасная коллекция марок. Или посмотрим мои детские фотографии, когда у меня еще не было таких больших зубов и такого большого хвоста. И «Красная шапочка», конечно же, реагирует именно на это. Она говорит: конечно, поедем. И более того, она по-честному, в каком-то смысле реально едет смотреть марки. И таких волков было безумное множество.
А дальше что происходит? Мы попадаем ко мне домой. Снова шампанское для старта, не на сухую же соблазнять. И дальше происходит флирт, в результате которого волк набрасывается на «Красную шапочку». Что она кричит в этот момент? «Я не такая». «Насильник». «Какой ужас». Начинает кричать, скандалить, может ударить меня по щеке. И дальше, в зависимости от сценария, разворачивается вся игра.
Берн вводит специальное понятие. Почему я вообще стал говорить о Берне? Потому что это хороший пример проективности. У него теория очень простая, там бытовые слова. Одно из ключевых слов — «выигрыш». И еще одно — «купоны». Что такое купоны? Купоны — это некоторые, условно говоря, чувства, мысли или представления, которые каждый получает в конце игры. То есть игра не просто так разыгрывается, у каждого в ней есть свой психологический доход.
Как динамически функционирует треугольник? Он начинает работать в полном объеме при появлении спасателя. Если бы не было спасателя, многое развивалось бы иначе. Но мы очень любим вторгаться в чужую семейную ситуацию, думая, что сейчас поможем этим людям. Они, разумеется, просят об этом, вы втягиваетесь, а дальше что происходит? Допустим, мы с Андреем близки, друзья, и поссорились. Через некоторое время, когда мне уже надавали тумаков, Андрей вдруг говорит: ну что же, собственно, и хочет со мной помириться, начинает выстраивать со мной контакт. Кому достанется сейчас? Спасателю. Совершенно верно. Спасателю и прилетит.
Если это большая аудитория, группа, например терапевтическая, то, скорее всего, наваляют обоим, и на этом закончится очередной этап игры. Но очень скоро он начнется снова — в другом исполнении, может быть, с другим содержанием, но начнется. Либо, если это один человек, то мы с Андрюхой наваляем ему вместе. И этот треугольник уже не остановить, он сам себя воспроизводит.
Впервые, не знаю, как впервые в истории вообще, но в психотерапии на этот феномен обратили внимание очень рано. Собственно, с этого психотерапия во многом и началась. Если вы помните, психоанализ стал развиваться как раз на волне травмы, когда Фрейд обратил внимание на то, что в основе истерии лежит вытесненная травма, травматическое событие, как он тогда это называл. Когда он описывал травматический невроз в нескольких своих работах, если память не изменяет, «По ту сторону принципа удовольствия», «Я и Оно», он вводил специальное понятие — навязчивое повторение. Он обращал внимание на то, что некоторые его пациенты как будто снова делают нечто, что провоцирует вторичное появление травмы. Снова травма, снова травма, снова травма.
В гештальтпсихологии есть специальное понятие — незавершенные гештальты. Это уже такое бытовое выражение. На самом деле в школе Курта Левина в начале XX столетия, вы, наверное, слышали о нем, теория поля, были проведены несколько исследований, подсказанных самим основателем школы. Одно из них вам наверняка известно. Оно принадлежит Блюме Вульфовне Зейгарник и в отечественной психологии известно как эффект Зейгарник.
Суть заключается в том, что человек с гораздо большей вероятностью вспомнит то событие, которое не завершилось. Если вы помните сам эксперимент Блюмы Вульфовны, он заключался в следующем: испытуемые выполняли задания, и часть заданий им давали закончить, а часть — нет. Через некоторое время, через несколько часов, дней и так далее, она спрашивала испытуемых, какие задания они выполняли. Интересно, что с большей вероятностью они вспоминали именно те задания, которые не завершили.
Собственно, этот эксперимент был подсказан Куртом Левином в одном из кафе. Он обратился к Зейгарник и сказал: посмотрите, вот тот официант. Я проверял этот эксперимент, он работает почти с точностью до видеозаписи. Официант берет заказ у столика, а за столиком может сидеть десять, пятнадцать человек. Он будет помнить, кто что заказал, постоянно, но только до тех пор, пока не рассчитается. Как только рассчитались, спросите у него — он не вспомнит ни одного блюда, которое принес. Она проверила, и оказалось точно так: он помнил всех до тех пор, пока не принес счет и пока не рассчитались, но как только расчет происходил, он мог вспомнить едва ли несколько блюд и людей, которые это заказывали.
Таким образом, эффект Зейгарник заключается в том, что как будто бы наша психическая активность, в данном случае воспоминание, стремится к завершению. Несколько других исследований, одно из которых, наверное, менее известно, были посвящены тому, что у человека есть некоторая интенция к завершению событий. Как будто он стремится снова попасть в ситуацию, как будто бы завершить событие в действии. Так и появилось то самое бытовое понятие «незавершенный гештальт». Даже одна из первых книг на русском языке по гештальт-терапии так и называлась — «Заверши свой гештальт» моего коллеги Сергея Харина.
Эта идея очень популярна. Действительно, человек стремится завершить ситуацию. Но, конечно, теми способами, которыми он пытается ее завершить, он обречен, потому что эти способы все время приводят к очередной ретрансляции травмы. Каждый раз снова. В этом и заключается суть виктимизации.
Каков здесь выход? Причем даже если у агрессора, который станет агрессором через две минуты, не было намерения быть агрессором, он им станет. Помните классический эксперимент, если не ошибаюсь, Зимбардо? Это было в ту эпоху прошлого столетия, когда американская психология получила сильный толчок со стороны социальной психологии, когда на социальные эксперименты выделялось много денег. Был проведен эксперимент, он и описан, и дважды экранизирован — американцами и немцами. Фильм так и назывался — «Эксперимент». Отобрали просто выборку людей и случайным образом разделили их на заключенных и тюремщиков. И сама эта ситуация через довольно короткое время, меньше двух недель, спровоцировала такие акты жестокости, что эксперимент пришлось остановить, а последствия потом еще долго разбирать. Жестокость тюремщиков доходила до предела.
На самом деле ситуация складывается так, что вклад в нее вносят два человека. И, конечно же, жертва насилия, которая справляется с этим эпизодом своей жизни, отказываясь от переживания путем виктимизации, выберет человека, который сможет сыграть эту роль. А дальше, даже если у него в планах этой роли не было, он скоро вдруг почувствует себя именно таковым. Не знаю, чувствовали ли вы когда-нибудь, что по отношению к какому-то человеку у вас вдруг возникает какая-то чужеродная для вас активность, агрессия, что хочется его воспитывать, наказать, отшлепать и так далее. Если это, конечно, не сексуальная игра, потому что если сексуальная игра, то все отменяется.
Итак, жертва всегда нуждается в преследователе. Всегда. Именно по этой причине, кстати, одна из самых эффективных программ реабилитации созависимых предполагала несколько условий. Одно из них — смена места жительства, смена семьи и смена профессии на время реабилитационной программы. Человек уезжал в другой город, проходил детокс в клинике, а дальше жил уже не в клинике, а обычной жизнью, но при выполнении этих трех условий: менял профессию, место жительства, а семья не знала, где он находится, и он не имел права с ней контактировать. Не в том смысле, что он обязательно «менял семью» на другую, он мог, например, жить один, но контакта с прежней системой не было. Говорят, эффект был потрясающий. Он немного снижался после возвращения, потому что, когда люди принимали решение вернуться в семью, система начинала функционировать привычным образом и требовала титанических усилий, чтобы все не сбежалось обратно. Но в условиях этой программы было еще и то, что созависимые проходили свою реабилитационную программу дальше, правда уже в своих городах.
Функционирование травматической феноменологии и способы травматической организации контакта существуют вне зависимости от того, понимает человек содержание этих вещей или нет. Поэтому сначала нужно восстановить чувствительность. Это будет самое трудное. Чувствительность может восстановиться только в том случае, если клиент рискнет, но восстанавливается она только в контакте. Исходя из того, о чем мы уже говорили, для того чтобы человек восстановил чувствительность, ему нужно сделать две вещи. Во-первых, оказаться в контакте с вами. А это само по себе опасно. Если вы помните ситуацию травмы, это очень больно. И теперь представьте, что если у человека травма находится, например, в зоне отвержения, то вступить в контакт с вами — это снова рискнуть оказаться в той самой ситуации травмы. Конечно, он все равно сделает так, что я его отвергну, но сделает это не напрямую, а обходным способом.
Человек, который ретранслирует ситуацию отвержения, если он когда-то оказался в ситуации отвержения, а как правило это довольно ранние травмы, первых лет жизни, конечно же, в отношениях с терапевтом будет что делать? Провоцировать на отвержение. Провоцировать на отвержение, но не вступая с ним в контакт. Потому что вступить в контакт болезненно: это значит оказаться в ситуации, где может быть очень больно. Но в итоге он все равно сделает то же самое, только другим способом. В конце концов терапевт скажет: «Да пошел ты». И тогда человек скажет: «Вот, мир по-прежнему зол и несправедлив ко мне», — и пойдет дальше искать следующего человека, который станет очередной «сукой» в его жизни.
Но если терапевт мудрый, он все-таки будет настаивать на том, чтобы человек оказался в присутствии контакта с ним. И для этого важное условие — чтобы терапевт оставался живым. Несмотря на то, что клиент будет каждый раз бить его именно в то место, где он оживает. Потому что вообще-то клиент приходит, например, чтобы его перестали возить на сессии из-за агорафобии, чтобы он перестал страдать. А терапевт ему при этом говорит, что в ответ на его историю чувствует щемящее чувство боли, ему очень жалко этого человека. И в ответ можно услышать: «Нахер меня жалеть? Кто тебе вообще дал право меня жалеть?» Современная культура вообще очень своеобразно реагирует на жалость: жалость как будто унижает человека. А та хрень, которую он делает, конечно, его возвышает.
В этот момент очень важно понимать, что терапевт все время рискует быть отвергнутым. Клиент, конечно, будет делать все что угодно, чтобы его оттолкнуть. Но терапевт при этом все равно будет оставаться и жить. Не в смысле просто биологически жить, что сердце бьется, а жить, предъявляясь своими чувствами, оставаясь очень чувствительным к этому месту. Это единственный способ, каким можно человека реабилитировать. А получать терапевт будет всегда. Вот это трудная работа. Собственно, терапевты за это и получают деньги: за то, что вынуждены оставаться живыми и пораненными. И тем не менее терапевт не бросает. Проходит месяц, два, три, пять. Человек сталкивается с отчаянием, с возмущением. В какой-то момент, возможно, он скажет, что терапия — говно, и уйдет к какому-нибудь другому терапевту. И с ним будет проделывать то же самое.
Но в конце концов, возможно, ему повезет. Может быть, терапевт окажется настолько чувствительным, что создаст некоторые мотивы, почему стоит остаться. Он будет внимателен к тому, что человек испытает сильное отвращение или страх и захочет свалить. Он обратит на это внимание и предупредит ситуацию, например, поговорив об этом. И тогда, возможно, терапия будет проходить более-менее успешно. Через некоторое время — три месяца, шесть, восемь, год, полтора, два, неизвестно когда — вдруг человек испытает что-то, чего давно не испытывал. Как правило, это что-то так или иначе маркирует место, чувство, называемое болью.
Возможно, он подойдет к этому не сразу напрямую, не к самой боли, а опосредованно каким-то другим чувством. Каким? Страхом. Или гневом. Чаще всего это страх или гнев. Может быть, стыд, если травма связана с разрушением образа, с уязвимостью образа. Но, возможно, это будет гнев. И тогда человек, например, становится очень агрессивным, злобным, начинает рассказывать о своей жизни. В той ситуации, где терапевт чувствует боль по поводу его истории, сам человек начинает чувствовать гнев. И это уже прогресс. Он перестает быть мертвым в этом месте. Не стоит клиента продвигать дальше, чем он может продвинуться. Это произойдет само собой. Если дать возможность разместить свой гнев, очень скоро он начнет плакать.
И в этот момент терапевт, с самой первой сессии и до самой последней, все время остается рядом. И вдруг в какой-то момент человек, может быть, сможет принять то утешение, которое предлагает терапевт, ту жалость, которая появляется. Если он почувствует, что теперь в этой жалости нет попытки унизить его, ведь чувствительность к этому месту уже гораздо более восстановлена, а может быть, почти восстановлена полностью, тогда он может заметить в этом не унижение, а, например, любовь и уважение. Терапевт может сказать: «Да, мне жалко тебя, но я очень уважаю тебя». И вдруг начинается какая-то перестройка. Теперь человек осознает, что в его опыте жалость и уважение не обязательно убивают друг друга. По крайней мере, в опыте этого уникального контакта.
Да, конечно, тут же может возникнуть мысль: «Это с тобой так, а вообще-то в жизни меня засмеют, если я позволю себя пожалеть. Снова отвергнут». И это действительно может произойти. Например, человек получает этот опыт, приходит в жизнь, тоже пытается его реализовать, говорит о своей боли, а ему отвечают: «Да пошел ты со своей болью», — или просто смеются и уходят, или вообще никак не откликаются. И он снова поранен. Тогда откат может быть назад. Но снова он возвращается к терапевту. И чем дальше, тем более устойчивой связь на самом деле будет. Дальше человек начинает дифференцировать те чувства, которые у него есть. Помимо сильных чувств, которые сначала только и доступны, вдруг начинают появляться полутона. Для этого тоже нужно время. Возможно, после восстановления чувствительности потребуется еще полгода, чтобы он начал различать эти полутона. Так процесс переживания раз за разом восстанавливается, становится более свободным, и человек начинает жить.
Дальше задача заключается в том, что если терапевт честный, то, скорее всего, он будет работать на то, чтобы человек рисковал жить не только с ним. Потому что эту ситуацию можно и эксплуатировать. С травматиками, которые оживают, это сделать легко. Превратить их в созависимых — раз плюнуть. Потому что человек же готов воспринять идею, что терапевт — единственный, кто его понимает. И если терапевт никак с этой идеей не конфронтирует, тогда действительно приобретает для него уникальное значение. И тогда становится тем человеком, от которого уже невозможно оторваться, потому что терапевт и мир, в котором человек живет, становятся тождественными. И тогда мотив вступать в контакт с этим агрессивным миром исчезает. Если терапевт никак не конфронтирует с этим, а может даже подливает масла в огонь, тогда человек остается чуть более живым, но все тем же инвалидом. Его жизнь восстановлена, но как у канарейки, которая сидит в золотой клетке.
Терапевт может потихоньку, кстати, и использовать это. Это хороший способ, никому не рассказывайте, как наращивать частную практику и становиться состоятельным психотерапевтом. Например, время от времени повышать цену, предлагать ходить почаще, потому что прогресс уже налицо. Потом снова повышать цену. Прекрасно. Но только очень нечестно. В этом смысле главная задача терапевта заключается в том, чтобы человек рискнул жить рядом с другими людьми. И конечно же, он попробует, и, возможно, его пнут. Он придет снова на сессию и снова будет переживать это.
Слово «контроль» какое-то ругательное. Но вообще-то это условие жизни, условие выживания. Конечно, когда человек контролирует все, он не говорит о том, чего хочет, потому что контролирует, чтобы не быть пораненным, чтобы ему не сказали «нет», например. Или человек контролирует отношения с другим так, что другой чувствует себя просто в клетке. Человек контролирует даже свои желания. В этом смысле контроль, такой тотальный контроль всего психического, конечно, осложняет жизнь. Но контроль является также основой нашего выживания. Если мы верим в то, что можем контролировать нашу жизнь, то на этой вере, собственно, и основан контроль этой жизни. Поэтому контроль очень важен.
Для примера можно сделать небольшой экскурс в концепцию выученной беспомощности. Слышали что-нибудь об этом? В прошлом столетии, когда бихевиоризм был очень популярен, на своем взлете, проводилась масса экспериментов. Один из этих экспериментов, который вылился в теорию выученной беспомощности, принадлежит Мартину Селигману. Серия экспериментов подтвердила гипотезу о том, что беспомощность — это качество, которому выучиваются. Оно приобретенное.
Эксперимент заключался примерно в следующем. В три разные клетки, или коробки, помещались крысы. Слава богу, эксперименты в основном проводились на крысах, хотя не только: на младенцах тоже проводились. Например, классический случай маленького Альберта, который был аналогом эксперимента с собачками Павлова. Лампочка зажигалась, слюна текла, еда приносилась; зажигалась лампочка, слюна текла, потому что еда была. Раз, два, три — помните? Дальше лампочка зажигалась, слюна текла уже сама по себе. Все это, конечно, грозило собакам гастритом, если уж шутить на эту тему.
С девятимесячным Альбертом тоже был довольно показательный эксперимент. Я уже не помню его в точности, но суть была в следующем. Как-то Уотсон обнаружил, что маленький Альберт плачет, когда рядом с его кроваткой раздается сильный звук или вспышка света. Эксперимент заключался в том, что раздавался звук или свет, и маленькому Альберту давали плюшевую игрушку белого цвета, например мышку или зайчонка. Так повторялось несколько раз. После этого мальчику давали ту же игрушку уже без звука и света, а он просто рыдал, сучил ручками и ножками, кричал в истерике. И они радостно констатировали, что удалось научить маленького Альберта бояться белой мышки.
Дальше они обнаружили феномен, который назвали генерализацией. Когда маленькому Альберту давали нечто похожее по текстуре на эту мышку, он боялся всего, что было на нее похоже. Какой-нибудь меховой ремешок, еще что-то подобное — и он снова впадал в истерику. Катамнестических исследований, конечно, никто не проводил, так что неизвестно, сколько лет потом понадобилось бы маленькому Альберту на психотерапию. Возможно, на самом деле с ним ничего катастрофического и не случилось, но сам по себе факт довольно красноречив.
Но вернемся к Селигману. Итак, три клетки, три помещения, где находятся три крысы. В каждой клетке по две педальки. В первой клетке крыса нажимает на одну педальку — приезжает еда, открывается кормушка. Нажимает на другую — металлический пол бьет током. Она отпрянула. Нажимает на одну — еда, на другую — ток. Крыса, конечно, страдает, но через некоторое время, и это очень важно, она научается контролировать события. Она почти всегда нажимает на педальку, которая дает еду. Но иногда ошибается, и это тоже важно: иногда ошибаться. Бум — током, и она снова приходит в тонус. Как только расслабилась, опять в тонус.
Во второй клетке крыса нажимает на одну педальку — открывается кормушка. Нажимает на другую — тоже открывается кормушка. Куда ни жми, жратва все равно приехала. Очень скоро крысы становились ленивыми, ложились на дно клетки и одной лапой вяло нажимали по педальке, еда приезжала, они еле-еле к ней тащились. В общем, издевались над крысами как могли. Хотя, наверное, еще хуже был эксперимент, в котором педалька стимулировала участки мозга, отвечающие за удовольствие. Там крысы заканчивали фактически самоубийством: они не могли остановиться, жали и жали, пока не истощались и не умирали. Это, конечно, эксперимент еще более жестокий.
Но в третьей клетке тоже было жестко. Крыса нажимает на одну педальку — бьет током. На другую педальку — тоже бьет током. Через некоторое время крыса ложилась на дно клетки и просто лежала, не поднимаясь. Так Селигман и констатировал, что в первом случае крысы научались контролировать события и всегда находились в тонусе. У них, если можно так сказать, формировалась некая гипотеза, что жизнь поддается контролю. Во втором случае контролировать события было не нужно, но среда все равно была благосклонна, мир был к ним добр. А в третьей клетке крысы научились быть беспомощными: они отказались бороться. Они больше не нажимали в надежде, что что-то изменится. Они фактически умирали от голода.
Дальше серия экспериментов проводилась уже с людьми, в социальных условиях. И мы это знаем даже из бытовой психологии. Беспомощность — это качество, которому мы можем научиться. И связано оно не просто с самой беспомощностью, а с отсутствием возможности контролировать события своей жизни.
Оказывается, человек, который вынужден находиться в ситуации травмы, делает все, чтобы восстановить возможность контроля над этим событием. Но для этого нужно одно промежуточное звено. Это промежуточное звено заключается в том, что вообще-то важно знать, от чего это событие произошло, какова причина события. Оказывается, что приписывание причины события — очень важное промежуточное звено, потому что, не зная причины этого события, восстановить контроль невозможно. Мы так устроены.
Наш мозг устроен по принципу индивидуализма. Принцип детерминизма до сих пор нами правит. Но я думаю, что скоро в культуре что-то должно поменяться, потому что уже лет двести и философия, и наука, и, естественно, научные исследования говорят о том, что принцип детерминизма совершенно бесполезен. Это привычка мозга, привычка культуры, наверное. На самом деле он не необходим. Но тем не менее пока мы устроены именно таким образом, человек, оказавшийся в ситуации кризиса или травмы, первым делом приписывает событие какому-либо из факторов своей жизни. Вне зависимости от того, делает он это специально, задумывается об этом или нет, это происходит автоматически.
Дина Коллега проводила исследования на больных раком. И оказалось, что при всей беспомощности диагностики причин со стороны современной онкологии у 98% людей, больных раком, есть четкая картина болезни, есть ответ на вопрос, почему они заболели.
