Ситуация насилия характеризуется двумя основными вещами. Во-первых, у человека оказывается нарушенной граница — некоторое его субъективное представление о себе, о личности, о личном пространстве. И во-вторых, он совершенно никак не может это контролировать. Я несколько лет работал в психоневрологическом диспансере. Тогда, в 90-е годы, еще была спецкомиссия, которая занималась комплексными судебными и следственными психолого-психиатрическими экспертизами. Потом появилась государственная экспертиза. В Украине тоже есть такая сейчас. А в 90-е годы тогда еще не было таких слов. Мы проводили экспертизы, в том числе жертв насилия, сексуального насилия, вообще любого насилия.
По формулировкам следователей их всегда интересовали две вещи. Есть уголовная статья, но для того чтобы преступление можно было квалифицировать по этой статье, нужны были определенные факторы. По сути, главный вопрос был один: было ли это действие свободным, добровольным или нет. Но для этого всегда задавались два вопроса. Первый: осознавала ли жертва характер совершаемых с ней действий? И если ответ на этот вопрос был отрицательным, то автоматически это квалифицировалось как насилие. Второй вопрос можно было уже не задавать, потому что он терял смысл. А второй вопрос был такой: могла ли жертва оказывать сопротивление? Он очень показателен, потому что если жертва не осознавала характер совершаемых с ней действий, то, конечно же, ни о каком сопротивлении речи не шло. Если происходящее находилось за пределами осознавания и не вписывалось в картину мира, то это уже нарушение границ: человек оказывается в пространстве, к которому он не готов.
Это очень важно понимать: насилие всегда связано с нарушением границ. Понятно, что чувство боли является ведущим в ситуации насилия, поскольку боль — это то чувство, которым мы маркируем ситуацию нарушения границ. Это результат нарушения границ, некоторое следствие. Если есть боль, значит, есть нарушение границ. Причем, конечно же, не обязательно это границы тела. Если мы говорим о психологическом насилии или о психологическом насилии как составляющей физического насилия, то нас в этом смысле скорее интересует именно психологическое насилие. Конечно, физическое насилие всегда сопровождается психологическим, но иногда физического насилия нет, а психологическое вполне есть.
Например, когда говорят об инцесте, довольно часто имеют в виду некоторое сексуальное насилие между родственниками. При этом сексуальный абьюз может быть завершенным или незавершенным, то есть с проникновением либо без, и это тоже называется инцестом. Но если мы начинаем присматриваться, то на самом деле сам по себе сексуальный характер этого типа нарушения границ привлекает наше внимание больше, чем остальное. Просто культура это особенно табуирует. Потому что на самом деле это не самое страшное. Культура только нагнетает в эту зону сексуализации инцеста больше тревоги, чем в любые другие области. А опыт показывает, что феномены, связанные с нарушением границ между родственниками, обнаруживаются в гораздо более широком круге случаев и с гораздо более пагубными последствиями.
В самом общем виде инцест, как мне кажется, можно было бы обозначить следующим образом. Я не уверен, что это есть в какой-либо литературе, но мне кажется, это гораздо принципиальнее, чем все остальное. Инцест — это когда ребенок оказывается в пространстве, условно говоря, психологическом или информационном пространстве, к усвоению феноменов которого он еще совсем не готов. Его психический аппарат не в состоянии это усвоить. То есть тот опыт, который сейчас получает ребенок, по уровню его психической зрелости не может быть ассимилирован. Если взрослый еще как-то мог бы это ассимилировать, хотя и это не всегда происходит, то ребенок этого сделать не может.
Особенность инцеста заключается еще и в том, что вырваться из этой ситуации труднее. Она неконтролируема и часто невозможна для прекращения не только локально, но и на протяжении довольно длительного периода времени. Потому что ребенок вовлечен в отношения с людьми, которые, кроме всего прочего, его, может быть, и любят. Может быть, это вообще самый близкий человек в его жизни. Потому что все остальные ему чужие, а именно этот человек — единственный близкий. И более того, он может оставаться таким близким на протяжении всей жизни. Конечно, идеальная картинка, если можно так сказать, — это когда есть масса близких людей, у которых можно попросить помощи. И даже если не помощи, то хотя бы тема может быть раскрыта. Есть кто-то, кто способен меня любить и защищать. Тогда ситуация совсем другая. Но если в это вовлечены близкие люди, а остальные еще и отстранены, то вырваться из этого круга невозможно. И это действительно продолжается довольно долго.
Важно то, что ребенок оказывается в пространстве феноменов, некоторых фактов сознания, которые он никак не способен ассимилировать на сегодняшний день. Его картина мира, представление об этом мире, представление о себе не способны этот опыт никуда встроить. Поэтому он падает как камень на голову психологического желудка. То есть травма в основном происходит именно в этом месте: с этим событием никак нельзя обойтись, его невозможно впустить в переживание. А помните главный идеологический подход к травме, о котором я говорил в предыдущей дискуссии: травма — это всегда следствие остановленного переживания, не больше и не меньше. Именно так формируется травма. Если бы человек оказался в состоянии усвоить комплекс феноменов, связанных с этим событием, травмы бы не было.
Конечно, взрослые тоже не всегда справляются с подобными событиями, точнее даже редко справляются самостоятельно. Но если есть какие-то ресурсы, то возможность ассимилировать событие появляется. Поэтому, например, когда мать посвящает жизнь своей дочери рассказам о том, что твой отец негодяй, он тебя бросил, — это называется инцест. Причем по последствиям это может быть гораздо пагубнее, чем некоторые формы сексуального абьюза. Потому что в этом смысле девочка оказывается заложницей переживаний своей матери, с которыми она никак не может обойтись. А уж если мама рассказывает об особенностях своей сексуальной жизни, то отягощение двойное, поскольку и к сексуальному опыту ребенок, если это ребенок, конечно, не готов.
Вообще недаром так называемые первичные сцены — слышали такой аналитический конструкт — являются одними из самых пугающих и распространенных. Обычно это описывают так: ребенок в замочную скважину подсматривает, как его родители занимаются сексом. И это считается очень травмирующим. И мы начинаем чесать репу, пытаясь вспомнить, когда же мы это подсматривали. Но когда я всерьез задал этот вопрос своей подруге-аналитику, она сказала: вообще-то это всего лишь фантазм. То есть это не описание реальности. Фрейд не говорил о том, что каждый человек в детстве когда-то подсмотрел или подслушал, как его родители занимаются сексом, перепугался, подумал, что папа мучает маму, и сбежал. Нет, на самом деле это фантазм. Он говорит о другом: как ты относишься к тому, что твои родители занимаются сексом? И внутри что-то ёкает. Вот это и есть первичная сцена.
То есть первичная сцена — это вообще отношение к тому факту, что ваши родители занимаются сексом. И готовы ли вы были бы сегодня, в 25, 35, 39 лет, услышать в деталях рассказ своей мамы о том, в каких позах и как ее имеет папа? Вот это и есть первичная сцена. Те переживания, которые сейчас с вами возникают, правильно называются первичной сценой. И, конечно же, это называется инцест. То есть сейчас этой фантазией я вторгаюсь и моделирую ситуацию, в которой погружаю вас в поле феноменов, к усвоению которых вы просто не готовы. И, как показывает опыт, это вообще трудный процесс. Не то чтобы никогда, конечно, нет, но это трудно.
Наверное, есть люди, которые откровенничают со своими родителями о сексуальных историях и похождениях. Но, как правило, это семьи довольно дезинтегрированные, с поползшими границами, разрушенными всем чем угодно. Я уж не говорю о ясной коммуникации между поколениями. То есть это и называется инцест. Понятно, что такое инцест? И когда мы говорим, например, о сексуальном абьюзе, мы говорим о погружении человека в пространство феноменов, которые, возможно, все еще не способны к ассимиляции. То есть он все еще не готов к перевариванию этих феноменов, несмотря на то, что возраст его изменился, много воды утекло, много времени прошло. Правда в его психической реальности? Да.
И поэтому моя задача не только в том, чтобы просто что-то объяснить. Почему я говорю, что это правда? Потому что я считаю, что никакой иной реальности нет, кроме психической. На самом деле все остальное — это фикция. С точки зрения психотерапии точно фикция. С точки зрения макрополитики, макроэкономики, юриспруденции это, конечно, не пустой звук. Но для меня любая реальность — психическая. Другой я за свою жизнь не видел. Все остальное — это, по сути, отражение вдруг почему-то случившейся психической реальности. Почему курс евро стал расти, а до этого сильно падал? Это просто отражение каких-то очередных реальностей.
Я как-то разговорился со своей знакомой, она вице-президент банка в одной из европейских стран. Я говорю: как вообще может рухнуть крупный банк, многомиллиардный по капиталу? Она отвечает: банк может рухнуть только по одной простой причине — кризис доверия. Что это буквально значит? Что вкладчики пойдут забирать свои деньги. Ни у одного банка в мире нет денег, чтобы отдать их всем вкладчикам сразу. Это невозможно. Да и банк не имел бы смысла, если бы так работал. То есть кризис провоцирует только то, что одному что-то тюкнуло, он пошел забирать деньги. Другой смотрит — он пошел. Третий, четвертый, пятый, десятый. Всё, любой банк ляжет.
Конечно, сейчас банки в основном имеют глобальную структуру. Хозяева там уже неизвестно кто, их посчитать невозможно, потому что через тридцать восемь связей они где-то находятся. Но весь капитал бросается в ту страну, где кризис. И все равно это имеет ограничения. Наиболее крупные банки поэтому и выживают, потому что не все капиталы туда свозят и молятся, чтобы такой кризис не возник в другом регионе — во Франции, например, или еще где-то. Реальность только психическая. Как и в терапии. И мы просто признаем этот факт. Когда мы думаем о деньгах, о недвижимости, о работе, о войнах, мы не можем признать этот факт в полной мере. А психотерапия позволяет это сделать. У нас другой реальности нет. Мы работаем только с этой. Поэтому да, это единственный факт реальности, в котором мы находимся.
Наша задача — помочь эти феномены сегодня пережить. Поэтому одна из самых важных составляющих работы с травмой насилия заключается, во-первых, в восстановлении чувствительности. И границы здесь имеют особо важную роль. Как правило, эти люди оказываются не очень чувствительны к границам, поскольку выхлоп травмы, насилия, состоит в том, что границы размываются. Поэтому очень важно эти границы вернуть вновь. Очень важно, чтобы человек понял: сегодня он в состоянии контролировать свои границы, в том числе и в отношениях с вами.
И потому очень важно первоначально демонстрировать, что вы вполне способны заботиться о своих границах. Если, поддавшись душевному порыву, вы с клиентом вместо пятидесяти минут работаете полтора часа, то вроде бы делаете доброе дело. Но тем самым вы даете ему послание, что мир все такой же неконтролируемый, нестабильный и безграничный. Даже если клиент будет вам благодарен за то, что вы уделили ему время, его тревога станет только сильнее, даже если он этого не осознает сразу. В терапии вы это прочувствуете очень быстро. Не нужно даже год ждать, достаточно нескольких месяцев, чтобы понять, что что-то здесь не так.
Как правило, если сейчас состояние очень острое, консультация может раздвигаться до полутора часов. Это острые процессы. Для любых острых процессов желательно, чтобы был какой-то промежуток времени, который вы могли бы при необходимости задействовать. Хотя, еще раз повторюсь, это скорее исключение, а не правило. В этом смысле каждая работа требует столько времени, сколько ей отведено. И даже среди острых ситуаций вполне достаточно пятидесяти минут. На моей памяти за семнадцать лет практики я могу по пальцам двух рук назвать случаи, когда задерживался с клиентом. Просто не надо.
Я довольно много работал в ситуациях насилия, острых кризисов. Не думайте, что мы делаем людям такое уж добро, когда бесконечно расширяем время. Хотя в острых ситуациях, если есть возможность, я не возражаю чуть больше поработать с клиентом. Главное, чтобы это не стало привычным. Конечно, если вы работаете с группой людей в остром состоянии, например после крушения самолета, не с теми, кто был в самолете, а с родственниками погибших, и у вас сидит пятнадцать человек, вы просто физически не знаете, сколько это займет времени. Потому что процесс может пойти быстрее или медленнее. На это может уйти два-три часа, а может восемь. Разница может быть такой.
Я помню, как мы работали после трагедии на Немиге в Минске в 2002 или 2003 году. На каком-то празднике начался дождь. Люди рванули в метро. Там длинный коридор, один вход в метро и два входа с улицы. Кто-то под мостом прятался — те в основном спаслись. А кто-то побежал в метро, буквально сто метров, и все: людей просто раздавили друг друга. Погибли десятки человек. И мы буквально со следующего дня проводили группы для родственников тех, кто потерял близких в этой трагедии. Это было совершенно неконтролируемо по времени — плюс-минус четыре часа. Но это другой жанр работы. Это не психотерапия и не частная практика, где вы встречаетесь с клиентом в устойчивом формате.
Мне кажется, в рамках частной практики именно сеттинг — это способ обеспечить безопасность клиента. Подчеркиваю: безопасность клиента, не вашу, хотя и вашу тоже. Если вы с каждым клиентом, который находится в травме, будете работать так, что консультация постоянно растягивается, а у вас девяносто процентов практики такие, то что на вас останется? Понадобится слишком много сил. Поэтому сначала — восстановить чувствительность. Когда чувствительность человека оказывается восстановлена, мы можем перейти к восстановлению его границ.
Если говорить о том эксперименте, о котором ты спрашиваешь, то мне важно сказать следующее. Для меня вопрос восстановления границ является глобальным. Та ситуация, которую описывает клиент, не является для меня сверхцелью. Если я ставлю себе специфическую задачу восстановить границы именно в той ситуации, то я помогаю ему пребывать в галлюцинации. Той ситуации уже нет, ее двадцать лет как нет. Неправда, что я могу помочь восстановить границы в той ситуации. Не смогу. Я рассматриваю способность человека восстанавливать границы в его актуальной жизни.
Если для этого необходимо обращение к образу того человека как к некоторой возможности восстановить чувствительность к своим границам и к динамике этих границ в отношениях с образом насильника, то это вполне возможно. Просто важно понимать, что ваша задача шире: помочь восстановить чувствительность человека и способность регулировать границы в отношениях с другими людьми. Как правило, люди, пережившие насилие, именно так и справляются — условно говоря, через повторную виктимизацию. Как будто они снова и снова воссоздают ситуацию насилия, как будто давая себе новый шанс восстановить границы. Но каждый раз они их совершенно не чувствуют.
Поэтому задача заключается в том, чтобы восстановить чувствительность к своим границам не только по отношению к тому насильнику или к потенциально возможному насильнику. Это не тренинг на одну ситуацию. Это работа про отношения с близкими людьми, с коллегами, с друзьями. Не может быть так, что человек утратил чувствительность к границам и потерял возможность их отстаивать только локально, в той травме, а во всех остальных случаях у него все прекрасно. Такое почти не бывает. Бывает, но это скорее исключение. Обычно это характерно для жестокого, многолетнего домашнего насилия, когда со всеми людьми человек еще может как-то регулировать границы, но, увидев, например, мужа, просто парализуется. Я долгое время вел подобные случаи.
Сложность в том, что такие истории не всегда появляются сразу. Одна клиентка, о которой я рассказываю, даже не упоминала об этом, когда пришла. Эта история всплыла только через полгода, чтобы вы понимали: это не подарок вам на первую сессию. И, честно говоря, может быть, и не подарок вообще. Не всегда хочется прикасаться к самым трудным переживаниям. У нее был отец, которого она очень любила. Он заботился о ней, водил в цирк, ухаживал за ней, забирал из школы. Но был один небольшой недостаток: у этого любимого человека, конечно же, был инцест. Она страдала, но при этом любила его. В возрасте девяти лет он умирает. И для нее трагедией был не только сам факт инцеста, а именно его смерть. Это была настоящая трагедия.
Потом мать выходит замуж, и появляется отчим. Как вы думаете, что происходит дальше? Феноменология происходящего практически идентична. Это опять человек, которого любят, который очень заботится, ухаживает, а мать опять как будто не включена. Они фактически все время проводят с отчимом. Он ее соблазняет, ласкает, рассказывает всякие анекдоты, показывает порнографию, смотрит на ее реакции, мастурбирует при ней. И это продолжается с девяти до четырнадцати лет. В четырнадцать лет он умирает. Представляете модель мира этой девочки? Ее главный кошмар — что любимый мужчина обязательно умрет. И вот с этой моделью она приходит в терапию в двадцать один год. Терапия продолжается до ее двадцати четырех.
Приходит она с множественными социальными фобиями. Она не может устанавливать отношения с окружающими людьми. Когда видит большую аудиторию, почти падает в обморок. Любое приближение другого человека вызывает у нее либо злость и ярость, либо жуткий страх, и она убегает. Близких друзей у нее нет, о мужчинах в ее жизни я уже не говорю. Есть только одна подруга, с которой каким-то чудом сохраняются отношения, но, по сути, только потому, что та никак не вмешивается в ее историю. Она обращается в терапию, и примерно полгода все идет без этой темы. А потом в нашем контакте происходит следующее.
Я смотрю на нее: она маленькая, невысокого роста, полная, с очень инфантильными, почти младенческими чертами лица. И я начинаю ловить в себе довольно сильное сексуальное желание. Никаких этих историй я тогда еще не знал, полгода вообще ничего об этом не слышал. Я только видел, что по отношению к другим людям она очень отстраненная. И вдруг понимаю, что просто безумно возбуждаюсь. При этом она совершенно не в моем вкусе. И я думаю: что это за психоз такой, откуда это вообще? Мне становится страшно. Я пытаюсь избавиться от этого как от наваждения. Так продолжается несколько месяцев. Я мучаюсь по-настоящему, потому что для меня это загадка. Не в том смысле, что я мучаюсь от сильного желания с ней переспать, а в том, что это все время вторгается в наш контакт. И одновременно присутствуют две реакции: и соблазнить ее, и заботиться о ней, чуть ли не косички заплетать, говорить, что она умничка, молодец. У меня внутри просто все это вместе.
В какой-то момент я не нахожу ничего лучше, чем довольно мягко сообщить ей о своих переживаниях в ее адрес. И, конечно же, сталкиваюсь с потоком смеси ужаса и ярости. Только тогда и всплывают эти истории. Благо она меня не отвергает — по ее сценарию это было бы невозможно. За эти полгода я уже стал человеком, который вообще оказался единственным, кто в ее жизни с ней по-настоящему был в контакте. Она училась в вузе, потом выпустилась, пришла работать школьным психологом. Психологом она, кстати, и сейчас, насколько я знаю, работает, потому что с людьми как-то общается. Но среди ее коллег, знакомых, методических объединений я был единственным человеком, кто действительно ее видел. Мать по-прежнему была где-то на Дальнем Севере, всю жизнь зарабатывала деньги, работала, кажется, в каких-то иностранных компаниях, хороший бухгалтер, по всей видимости. Ее все время куда-то забрасывало — Сахалин, Ханты-Мансийск, Сургут, куда-то, где очень холодно. Как будто главное было, чтобы ее рядом не было.
Дальше мы живем с этой историей. Она рассказывает мне все это. Динамику терапии я подробно описывать не буду, это долго. Но важно понимать следующее: в нашем контакте опять разворачивается тот же сценарий. Сценарий, в котором есть сильный стыд, сильное желание быть любимой и сильный страх, что если ее будут любить, то только «оптом», то есть обязательно вместе с соблазнением. И, похоже, моя главная задача, которую я тогда скорее реализовал, чем осознавал, а потом уже сформулировал спустя несколько лет, состояла в том, чтобы создать некоторый опыт — наверное, это самое важное в терапии насилия, особенно сексуального, — что можно любить и не соблазнять. Что в жизни бывают ситуации и бывают другие люди, в частности терапевт, хотя не только терапевт, но терапевт здесь становится первым образцом, первым опытом, когда можно любить и не соблазнять.
Это был трудный опыт. Но тем не менее наши отношения начали развиваться, границы стали устанавливаться. У нее многое изменилось: появились какие-то друзья, она стала нормальным, неплохим психологом, у нее появились отношения с мужчиной. Вроде бы все стало прекрасно, если бы не одно «но». Это «но» — ожидание моей смерти. Потому что в ее модели мира она неотвратимо должна была случиться. Представьте себе девочку, которая похоронила двух близких мужчин в своей жизни. По-другому в ее внутренней логике быть не может.
И тут рок действительно вторгается в нашу жизнь. Я же витеблянин, вы помните, и терапия, конечно, начиналась в Витебске. В 2003 году я переехал в Минск. За год до отъезда я начал ее к этому готовить. Я еще не знал точно, что уеду именно в Минск, но у меня был тяжелый профессиональный кризис, в котором я должен был оказаться либо в Москве, либо в Минске. И там, и там были довольно соблазнительные предложения. У меня было полгода на размышления. Но еще раньше, примерно за год, я сказал ей, что такое возможно. Конечно же, весь этот год стал для нее кризисом. Она дала чудовищный откат, почти как в первые месяцы терапии: симптоматика вернулась, отношения с окружающими снова стали крайне сложными. И тем не менее я должен был уехать.
Мне важно было оставить хоть какую-то возможность, хоть какую-то иллюзию, которая позволила бы обмануть ее внутренний рок. Я предложил ей приезжать в Минск. И она так и делала. После трех-четырех лет терапии она с регулярностью примерно раз в месяц приезжала в Минск, на несколько дней жила там и приходила на терапию. Конечно же, она была зла. И был очень важный период, который, мне кажется, ее спас. Это был период, в котором она стала очень сердиться на меня. Она кричала, что я ее бросил, что я такой же мудак, как и те двое, что она никому не нужна и зачем вообще заводить отношения, если они всегда заканчиваются трагично. Появившийся опыт любви для нее оказался переживанием совсем не простым.
Это продолжалось какое-то время, похоже, несколько месяцев, может быть, год. Она приезжала не совсем регулярно, но достаточно, чтобы благодаря этому удалось восстановить какую-то границу между нами, сделать ее для нее чуть более очевидной. На фоне отчаяния от того, что меня придется потерять, она оказалась перед необходимостью выстраивать со мной отношения уже иначе. И, собственно, так наша терапия и закончилась. Она восстановила отношения со своим молодым человеком, вышла замуж. Говорят, у нее есть дети, но я ее с тех пор не видел. Вроде бы я встречал людей, которые ее знали, а Витебск довольно маленький город.
Важно понимать, что травма будет подталкивать вас к ретрансляции травматического события в ваших отношениях с клиентом. Даже если не буквально, то в интенциях это будет происходить. И еще одно: если вы будете приближаться к вашему клиенту психологически, а это в терапии неизбежно, вы довольно часто столкнетесь с сильными формами отыгрывания. Потому что вы будете прикасаться к зоне, где очень много боли. И довольно часто вы можете столкнуться с агрессией в свой адрес. Важно понимать, что эта агрессия адресуется, конечно же, не вам как таковому, а появляется как новый способ обращения с болью. Вы становитесь агрессором по самой своей функции, потому что оказываетесь рядом с тем местом, которое для клиента небезопасно.
Поэтому очень важно понимать, что агрессия, которую вы получите от клиента, не имеет к вам личного отношения. Ну, немножко, конечно, имеет, потому что сейчас она направлена на вас. Но важно понимать, что это не потому, что ваши отношения терпят крах и не потому, что вас стараются уничтожить, а потому, что так клиент защищается от боли. Если вам это помогает, хорошо это помнить. Иногда это действительно помогает. Хотя, конечно, это не снимает реакции с самого терапевта, потому что в какие-то моменты внутри возникает простое человеческое: да пошел ты в задницу. И терапевт начинает париться. Вообще-то вы можете пребывать в поле агрессии месяцами. Это не сегодняшняя реакция на несколько секунд, когда вас накрыло и отпустило. Нет, это может существовать месяцами. Месяцами вы можете быть для клиента плохим человеком, врагом, тем, кто все делает не так. И с этим тоже придется иметь дело.
И еще очень важно, что вы столкнетесь с переживаниями амбивалентности. И здесь главный месседж, который важно адресовать клиенту, звучит так: ты имеешь право любить этого человека, и это не исключает твоего права злиться. Ты имеешь право злиться, и это не исключает твоего права любить. Я сейчас говорю «злиться» и «любить» как пример. Это может быть ненависть, благодарность, привязанность, вина. Потому что это еще одна очень тяжелая ситуация.
Я рассказывал вам о клиенте, к которому мать относилась не очень хорошо: она была холодной и довольно насильственной. Не в смысле, что избивала его, а в том смысле, что это была мать, которая везде лезет, все знает, как надо, не дает жить и дышать. И потом в какой-то момент он увидел ее обнаженной. В его модели мира это его убило. Точнее, убило ее. Через три месяца она умерла. Он увидел, сильно возбудился — насколько вообще может возбудиться девятилетний мальчик, или это уже реконструкция прошлого опыта, появившаяся в терапии, — но в его модели он возбудился, и это убило мать. Она умерла от рака, опухоль мозга, умирала уже несколько месяцев, понятное дело. Но в модели девятилетнего мальчика это убил ее он.
Теперь представьте, что он должен переживать ярость по отношению к матери. Потому что он видел только два способа отношения к ней. Он говорил: «Если бы она появилась в этом кабинете, я бы либо убежал, либо изнасиловал». Представьте степень нарушения у человека, который произносит такой текст. И все это еще отягощено чудовищным чувством вины. Отец у него алкоголик, причем очень пожилой. Мальчику было двадцать два, а отцу на тот момент семьдесят. И отец, когда напивался, вдруг вспоминал, что у него есть сын. Они и так почти не общались, а после девяти лет мальчик вообще стал жить с бабушкой. И вот появляется отец, который, напившись, начинает его обнимать, целовать и говорить что-то вроде: «Я все равно тебя…» В общем, с явным сексуализированным подтекстом. Так что отягощение может быть очень множественным. С близкими людьми и без того все непросто, а здесь еще и это.
Теперь представьте, что с таким человеком случается что-то, связанное с отношением. Ему начинает нравиться терапевт. И тогда возникает вопрос: все это куда девается? Нет, не снимается. Ничего само собой не снимается. Именно поэтому с такими историями приходится работать долго, выдерживая и амбивалентность, и агрессию, и повторение сценария, и необходимость постепенно создавать для человека новый опыт отношений, в которых близость не равна насилию, любовь не равна соблазнению, а границы вообще могут существовать и быть живыми.
