Важно понимать, что кризисы бывают нескольких основных видов. Во-первых, бывают кризисы возрастные. Я даже думаю, что, может быть, стоит отдельно уделить время возрастным кризисам, если у нас это будет в программе. Сейчас мы этим не занимаемся, но, возможно, этому нужно будет посвятить какое-то специальное время.
Могут быть кризисы становления, когда изменяются некоторые глобальные условия жизнедеятельности, к которым нужно приспосабливаться. Например, переезд в новый город, повышение по службе — это тоже адаптация, и она может затрагивать полгода-год. Смена работы, смена профиля работы: были экономистами, стали психотерапевтами. Такие кризисы иногда могут длиться годами, особенно если требуется некоторое переформатирование способов думать, относиться к реальности и вообще рассматривать эту реальность. Это могут быть и кризисы смены профиля психотерапии. Например, человек всегда работал с индивидуалистическим, аналитическим сознанием, а потом переквалифицировался на диалоговый подход. Это, дай бог, какой кризис на самом деле. Тоже требуется время для перестройки всех Self-паттернов.
И есть травматический кризис. Это кризис, инициированный некоторым событием, которое травматогенно по своей природе. Почему я произношу именно слово «травматогенное»? Я не употребляю выражение «травматическое событие» по той простой причине, что само по себе событие не имеет решающего значения. Событие является лишь поводом для возникновения травмы. И одно и то же событие по модальности содержания может быть практически эквивалентным: в одном случае оно инициирует сильный кризис, в другом — нет. Разница заключается только в одном. Я буду подробнее говорить об этом в следующий день, потому что это самая важная тема специализации по травме. Но здесь скажу лишь следующее: травма в этом смысле представляет собой отказ, блокирование или деформацию процесса переживания. Только это и является травмой. Не само по себе событие, не сам по себе акт насилия, а отсутствие возможности это переживать. Но переживание — это отдельная большая лекция, и этому в следующий раз тоже будет посвящено время. Поэтому тему травматического кризиса пока отодвинем.
Но в целом важно понимать то, о чем я уже говорил в первый день лекции: кризисы — это естественное событие, естественный период жизни человека. Благодаря кризисам мы развиваемся. Благодаря кризисам у нас появляются некоторые новообразования, психологические новообразования. Бывает, что не только психологические, к сожалению. Мы приобретаем новый опыт, новые навыки, иногда радикально новый способ жить. Например, человек столкнулся со смертью и выжил. Иногда люди в этой ситуации меняются радикально. Поэтому в этом смысле кризис — это естественная реакция организма.
Это примерно так же, как когда бактерия попадает в организм и начинает размножаться, а лейкоциты бросаются на защиту организма. При этом повышается температура, которую иногда очень хочется сбить. Но чаще всего этого не стоит делать, если она, конечно, не 40 и нет опасности разрушения кровяных телец. В этом смысле важно дать организму болеть. Особенно вирусы нас этому хорошо обучили. Все препараты здесь являются вспомогательными. Все, что имеет значение, — это естественная реакция организма, который борется с вирусом. И все, что нам нужно делать, — это давать возможность этому жить. В основном врачи что говорят? Покой и теплое питье. А все остальное носит симптоматический характер.
Есть, конечно, противовирусные препараты, на которых обогащаются компании. Думаю, что прошлый кризис с гриппом почему-то в этом году еще не устроили. Похоже, все склады распроданы. Хотя, может быть, еще не все, еще что-то осталось. Но, похоже, не так много, потому что в это время в прошлом году шоу уже было в полном разгаре. Может быть, прошлый грипп был просто промо-акцией по распродаже складов. А может быть, еще вспомнят, нужно будет как-то денежки, наверное, и что-то начнется. Но я радуюсь, что пока этого нет, слава богу. В прошлом году в это время была страшная паника. Даже я включил свою панику: по большому блату доставались, соответственно, арбидол и, хотел сказать, аминазин. Хотя, думаю, что аминазин был бы в самый раз. Может быть, это помогло бы окрасить глобальный психотический эпизод в рамках целой страны. В Беларуси, кстати, такого не было, паники не было. В России тоже, похоже, но складские запасы были такие крупные, или не так сильно все было в деньгах. В общем, понятно.
Поэтому главная задача заключается в том, чтобы дать кризису возможность жить, дать человеку возможность переболеть. Кризис сам по себе — это лечебное состояние, лечебное мероприятие, если можно так сказать. И на самом деле про кризис важно понимать еще и то, что иногда кризисы важно устраивать.
Не знаю, смотрели ли вы красивейший фильм, мне кажется, лучший фильм с Дугласом — «Игра». Там Дуглас играет такого ригидного мужика, у которого только деньги, работа, дом. А его младший брат сделал ему подарочек — купил ему игру у компании, которая продает такие, не знаю, как это назвать, социальные игры. Игра заключалась в том, что из него сделали нищего и бродягу. Он, конечно, не в курсе, что это игра. Сначала с его счета снимают все деньги, потом его похищают, за ним гоняются, в него стреляют, его выбрасывают где-то то ли в Африке, то ли еще где-то. В общем, он пытается оттуда выбраться, грязный, живет на помойке, остается никем. И, конечно, это его очень сильно трясет.
А в конце, когда они стоят на какой-то высокой башне, его наконец хотят застрелить. Я уже не помню точно, чем там все заканчивается, но в итоге он выбрасывается, падает, а там какой-то матрас, тент, что-то, на чем он пружинит, и тут стоят люди с криками «С днем рождения!». Сколько людей он убил в результате — это отдельный вопрос. Но там все было выстроено: оружие, холостые патроны, краска. При этом он жил в совершенно новой реальности, в которой он был на грани смерти. И он как-то сильно оживился после этого. Психологически для него это оказалось, как ни странно, очень значимым. Он не убил братца, как ни странно, а даже отблагодарил его и захотел оплатить счет пополам, пока не увидел сам счет. Он, конечно, миллионер, и я думаю, что там счет был, наверное, в несколько десятков миллионов за такую меру. Но это лишь пример. Посмотрите, очень интересный фильм, мне кажется, правда лучший фильм с Дугласом.
Мне кажется, что процесс терапии — это процесс, в котором мы постоянно инициируем кризисы. Вот до вчерашнего дня многие из вас, или кто-то уже с первого дня, думали, что, в общем, с ними все хорошо. Или, по крайней мере, не переживали всю глубину тех кризисов и травм, которые у вас есть. Не то чтобы было хорошо, но не настолько плохо. А потом попали сюда, и кого-то взрывной волной, кого-то осколками зацепило. И то, в каком состоянии вы вчера находились, и в каком еще сегодня остатками находитесь, говорит о том, что терапия делает свое дело именно по пути инициирования кризиса.
Как правило, клиенты обращаются к нам, если не в остром критическом состоянии, то с симптомами, которые имеют своим основанием кризис, блокированный в своем переживании кризис. В этом смысле любую психотерапию стоит рассматривать как кризисную. Любой симптом возник в результате непрожитого кризиса, если говорить в самом общем виде. На самом деле этот тезис ничем не противоречит базовой идее Фрица Перлза. Просто он говорит об этом иначе, описывает формирование невроза через призму острой ситуации.
Поэтому очень важно не оценивать ситуацию, в которой оказался клиент, не преуменьшать ее значимость, не стараться что-то сделать для клиента, чтобы он так не расстраивался, чтобы так не убивался. Тем самым терапевт заблокирует процесс терапии в самом основании. Важно понять одну вещь: мы неизбежно причиним людям боль. Это возможно. Это не значит, что мы, начиная терапию, представляем себя как специалистов по боли, которые всем будут делать больно. Нет. Просто важно понимать, что в процессе терапии это может оказаться неизбежным.
Если у нас есть сильный страх причинить боль — я обобщаю слово «страх» в самом широком смысле, — то это становится проблемой. Мне может быть стыдно причинять боль, потому что я тогда как будто моральный урод. Или мне страшно причинять боль, потому что чувства, которые у клиента могут возникнуть, покажутся мне неуправляемыми, и мне будет казаться, что он может разрушиться. Или я очень винюсь, когда причиняю боль, потому что мне кажется, что я разрушаю клиента. Или еще что-то. Но в этом смысле, вне зависимости от того, каким именно чувством я это мотивирую, такое положение вещей, как правило, является следствием того, что для меня самого боль непереносима.
Именно по этой причине специализация по кризису в состоянии клинической дистрибуции терапии построена с большим блоком терапии ее участников. Как правило, в этих специализациях довольно много терапии: и в упражнениях, и в сессиях, и в мини-кейсах. Это нужно для того, чтобы появилась возможность соприкосновения со своей собственной болью.
Я убежден в одном: хороший терапевт — это хороший травмированный терапевт. По какой причине? Потому что, мне кажется, пережитый кризис увеличивает степень чувствительности человека к происходящему с ним, степень чувствительности к боли. И человек, который, я упрощу, жил без кризисов, этого навыка — быть чувствительным к тому, что происходит, — просто не имеет. Он не мог сформироваться. И в этом смысле, как правило, такие люди в профессию не приходят. А до этой специализации не доходят уж точно. Идут, может быть, на другие специализации, но до этой, как правило, не доходят.
Есть и другая сторона. Самые чувствительные люди — это травмированные люди. Травматиков обмануть невозможно. Сильно травмированные люди могут не осознавать, откуда они что-то знают, но ваше дыхание, ваши гальванические кожные реакции дадут им всю нужную информацию. Они, конечно, не будут осознавать, откуда это взяли, но, поверьте, вас прочитают мгновенно.
Другая сторона утраты чувствительности заключается в том, что кризисов-то было много, но опыта их проживания нет. И тогда чувствительность тоже не формируется. Более того, даже та чувствительность, которая была человеку природно дана, блокируется, потому что чувствительность всегда связана с восстановлением боли, а боль переживать не хочется. Поэтому человек выбирает, грубо говоря, быть бесчувственным. В этом смысле тотальная анестезия не дает возможности терапевту работать.
Как правило, такие терапевты либо ведут себя как машины, довольно функционально делают терапию, что, возможно, дает клиенту много понимания, но никак не продвигает его в смысле переживания. Либо такие терапевты выбирают любую другую модель, которая не связана с личным контактом и личным присутствием с клиентом. А для кризисов и травм это совершенно бесполезно. Я видел массу людей, которые все понимают про свою травму, но ничего в их жизни не меняется.
Я убежден, что есть один способ проживания кризиса — это присутствие с другими людьми. Другого способа нет. По крайней мере, этот опыт является основанием. Если у человека есть устойчивый опыт переживания с другими людьми, то, думаю, в некоторых частных ситуациях он может и в одиночестве переживать. Но все равно адресация к этому опыту является базой. Все равно есть обращение к образу другого человека. Когда человеку больно, он в сердцах может кричать: «Мамочка!» или что-нибудь в этом роде. Все равно есть некоторая адресация. Даже если она не визуализирована, это все равно обращение к некоторому образу, через который может быть организовано присутствие в контакте.
Поэтому очень важно понимать, что хороший терапевт — это травмированный терапевт, но получивший опыт переживания своих собственных кризисов. В некотором смысле тогда травмы превращаются в некоторые рубцы. Я не буду подробно эту тему затрагивать, поскольку это тема следующей сессии. И тогда эти рубцы обладают особой чувствительностью. Не путать это с процессом загноения раны. Как говорила коллега Иевская, терапевт работает не ранами, а шрамами. В некотором смысле — да, если это правда шрам.
Обычно, когда человек получает глубокое ранение, рана затягивается. Причем бывает так, что верхние слои кожи затягиваются значительно быстрее. И что тогда делают в хирургии? Вскрывают рану, ставят небольшую дренажную резиночку и при каждой перевязке промывают ее перекисью, чтобы рана могла изнутри постоянно затягиваться. И те рубцы, которые остаются, правда иногда обладают довольно высокой чувствительностью. Например, люди, которые перенесли ожоги, часто говорят, что эта часть тела очень реагирует на тепло и холод, гораздо более чувствительна, чем другие части тела. Если это, конечно, не келоидный рубец, который сам по себе уже отдельная история.
Но хотя мне очень нравится выражение, что хороший терапевт работает не ранами, а шрамами, я убежден и в следующем: на самом деле хороший терапевт работает также своими ранами. По какой причине? Потому что идея про шрамы очень хороша, но в ней уже содержится отсылка к тому, что терапевт может быть таким совершенным аппаратом, полностью проработанным. Но это не так. И на самом деле зачастую в процессе терапии мы работаем как раз раной, открытыми ранами. Самое важное — не перепутать свою боль с болью клиента.
Это, конечно, противоречит теории поля, и в этом смысле увлечение идеей «где моя боль, а где боль клиента» — тупиковое. На самом деле я убежден в следующем: если у терапевта есть мужество переживать, то даже если мы, выйдя из полевой парадигмы, предположим, что боль действительно твоя, даже если это так, то и в этом случае, если терапевт имеет мужество переживать свою боль в присутствии клиента, это очень терапевтично.
Поэтому, когда я в супервизии вижу какую-то сессию, а потом мы обсуждаем ее, я часто прихожу к следующему выводу. Один из способов — это когда человек сталкивается со своими собственными открытыми ранами, а дальше супервизор ему говорит: «Ну, это к тебе, брат, на терапию. Проработай свою рану, стань еще более совершенным и вернись к своему клиенту». На самом деле я скорее задаю в супервизии другой вопрос: насколько для тебя сейчас выносимо в разговоре с этим человеком переживать эту боль? Хватает ли у тебя мужества, сил, есть ли у тебя поддержка?
Что значит «выносимо переживать»? Это значит, что я переживаю боль, могу переживать ярость или что угодно другое, но сохраняю при этом контакт. Есть ли у терапевта возможность сохранить контакт с клиентом в этой ситуации? Это может быть гораздо более полезно, чем если он сначала сходит к терапевту, потом вернется более совершенным к своему клиенту.
Конечно, бывают ситуации, когда эта боль невыносима. Если она блокирует процесс осознавания настолько сильно, что даже регулярная супервизия, например после каждой сессии, не помогает, и все равно блокировка возникает раньше, чем вообще формируется контакт, тогда, конечно, важны какие-то экстренные вмешательства, и человеку, может быть, лучше передать клиента. Или, по крайней мере, параллельно пойти в свою терапию. Но, как правило, таких ситуаций не так много.
И вообще важно понимать, что боль не обязательно становится меньше по интенсивности. Она может стать менее токсичной, менее ядовитой, но остаться такой же интенсивности, как и была. В этом смысле многое из того, что мы думаем о терапии, мне кажется иллюзией. В некоторых ситуациях действительно бывает так, что боль с течением терапии становится меньше. Но довольно часто в процессе терапии человек приобретает навыки обращения с болью, и это не обязательно снижает ее интенсивность. Часто снижает, но не всегда. Зато она становится выносимой для жизни человека.
В лекциях, которые я читал в сентябре, я приводил пример одной женщины, которая в какой-то момент терапии сказала примерно такую вещь: мне никогда не было так больно, как сейчас, и я никогда не была так счастлива, как сейчас. Похоже, что это происходит одновременно. Мы думаем, что терапия — это процесс восстановления витальности, а не просто облегчения боли. Хотя зачастую это связано: когда витальность восстанавливается, человек чувствует облегчение. Но это не значит, что перестанет болеть.
Перестать болеть может только в том случае, если справиться с этим каким-то симптоматическим образом: сформировать какой-то симптом, изолировать себя от любых ассоциаций, которые напоминают о событии, и так далее. Тогда, конечно, будет меньше болеть. Но и счастливым человек от этого вряд ли станет. Помимо боли в жизни, слава богу, есть и многое другое. И, как показывает опыт, хотя мы, конечно, говорим о боли, поскольку кризисная терапия во многом с ней связана, на самом деле остановки, прерывания терапии или увязание в терапии часто начинаются в тот момент, когда человек не способен переживать радость, нежность и какие-то другие чувства.
В терапии это тоже встречается очень часто. Человек может уже научиться обращаться с болью, со злостью, с виной, со стыдом, а вот о радости в терапии говорят редко. Очень редко звучит: слушай, меня это так радует, я хочу тебе об этом рассказать. А для многих людей именно это и является важной задачей — обрести возможность радоваться.
Поэтому в терапии, в том числе кризисной, конечно, важно создать пространство, в котором человек может научиться радоваться. Иначе возникает привычка бесконечно проживать кризис. У многих так и случается. Я даже некоторым клиентам говорил: слушай, вот ты приходишь и на протяжении трех лет рассказываешь мне о каких-то болезненных историях. А радоваться ты умеешь? И для этого человека это оказалось задачей. А после этого его просто «поперло»: через полгода терапия остановилась, она вышла замуж — до этого не могла выйти замуж все это время, сменила работу, сменила место жительства, зажила прекрасной жизнью. Конечно, можно все время углубляться в боль, но внимательный глаз терапевта, его чувствительность должны замечать и другое. Сейчас, мне кажется, я бы это заметил. Тогда я не очень это замечал.
На самом деле это была лишь иллюзия переживания. Она плакала, плакала, и создавалось впечатление, что она переживает. Тогда я не очень понимал этой разницы. Но так бывает, когда человек просто выражает боль, а не переживает ее. Таким образом, научив ее радоваться, я ее, по сути, «выгнал». Лучший способ избавиться от клиента — научить его радоваться жизни. И правда, согласитесь, в терапии очень редко говорят о чем-то приятном, о радости. Хотя, к счастью, бывает и удивительная терапия, где есть всякое. Но это происходит гораздо реже.
Или иногда маскируется под радость: клиент говорит «у меня все хорошо», но при этом не радуется. Он говорит: «у меня все хорошо, это нормально». Есть плохо, больно, а есть нормально. Но вот настоящей радости в этом «у меня все хорошо» нет. Поэтому довольно часто фраза «у меня все хорошо» является некоторой остановкой процесса терапии. И, может быть, восстановление процесса лежит как раз не только через боль, но и через радость.
Почему в боль вкладываться привычнее? Потому что это ответственность, которая как будто разделяется. По крайней мере, так привычнее. Некоторые люди прямо говорят: я не радуюсь, потому что другие будут мне завидовать. В том числе и терапевты. В этом смысле уметь сорадоваться не менее сложно, а иногда и сложнее, чем уметь сочувствовать и соболезновать. Соболезновать мы чаще всего научены. А вот сорадоваться очень трудно.
Я, например, готовлю на конференцию воркшоп о «похоронке твоей жизни» — о привычке быть несчастным. Я вообще убежден, что терапия чем-то напоминает сферу инвестиций, банковских или экономических: куда вкладываешь, то и получаешь. Если, например, в депрессии всерьез вкладываться только в то, что вам предъявляют — печаль, вину, отчаяние, — если все время инвестировать только в это, то эти инвестиции растут просто неимоверно. Клиент на глазах становится все более печальным и депрессивным.
И в этом смысле, может быть, стоит поискать возможность инвестировать хотя бы часть в какое-то другое место. Например, депрессивные люди очень хорошо выздоравливают, когда часть инвестиций идет во что-то другое. Очень хорошо инвестировать, например, в ярость. Они выздоравливают значительно быстрее, если часть своей витальности инвестируется в ярость. Или в радость, или в зависть, или в стыд. Зависть вообще прекрасная инвестиция, одна из лучших. Стыд и зависть — две прекрасных инвестиции, поскольку это места похорон очень большого объема витальности. Поэтому мне кажется это очень важным. А если инвестировать в радость, получится много радости. Понимаете, о чем я говорю?
Но это не значит, что если клиент приходит, ему больно, потому что он в горе, утратил близкого человека, то вы ему говорите: а чему ты рад, давай порадуемся с тобой. Понятно, что нет. Мы все-таки чувствительны к динамике поля. И в этом смысле мы можем инвестировать в радость только в том случае, если в фоне этот феномен уже есть. Если в поле этого феномена нет, мы не можем его вытащить. Все, что мы можем делать, применительно к идеологии поля, — это следующее.
Диалоговая терапия выстроена так: мы всегда находимся в пространстве фигуры, но вокруг фигуры, как созвездие, пребывают некоторые элементы фона. Каждый из них может стать революцией и прорывом в процессе терапии. Каждый. Какой именно — мы не знаем. Мы можем увеличить качество попадания лишь в том случае, если будем открыты полю и будем иметь способность выбирать. Тогда процент прорывов увеличивается радикально.
Все, что мы можем делать, — это отмечать некоторый феномен в фоне и размещать его в контакте. И тогда он начинает в контакте расти. Контакт — это как некоторая почва, в которой может вырасти тот или иной феномен. Мы помещаем его туда, и благодаря питательным веществам присутствующего контакта он начинает расти. Но вырасти он может только до той степени, которая определяется его природой. Другими словами, хороший терапевт, как я однажды сформулировал в одной из статей, похож на садовника, который ухаживает за растущими феноменами, но не пытается вырастить их больше, чем они есть на самом деле.
Мы не можем влить радость в клиента. И если рядом с болью вырастает благодарность, но боль вот такая, а благодарность вот такая, это не значит, что благодарность может вырасти до размеров боли и что мы должны благодарностью задавить боль. Тогда мы снова меняем парадигму — из полевой в индивидуалистическую — и начинаем относиться к человеку как к объекту. Чаще всего из этого ничего не получается.
То есть на самом деле важно доверять полю. Только поле может определить, до какого состояния вырастет размер, интенсивность, степень переживаемости того или иного феномена. А дальше один феномен помещается в эту почву, потом другой, третий. Понятна суть? И вот в этом месте у меня возникает вопрос: кто такой поле? Это напоминает одну историю. Когда я регистрировал институт в Минске, это было много лет назад, я пришел в комитет по согласованию наименований, потому что прежде чем регистрировать структуру, нужно сначала пройти через них. Институт назывался Белорусский институт Гештальта. Я прихожу, подаю документы с юристом, и женщина, которая там сидела...
Если говорить о литературе, то довольно неплохая систематизация, не авторского свойства, а компилятивного, есть у Ирины Германовны Малкиной-Пых. У нее есть книга, которая, кажется, называется «Кризисы и травмы» или как-то похоже. Большая, как и все, что она пишет, толстая, страниц на тысячу, полторы, а то и две. «Экстремальная психология» — это другая ее книга, более ранняя. А потом у нее была отдельная работа по кризисам и травмам, точное название я сейчас не помню. Но это очень популярный автор, и, думаю, в интернете вы легко найдете ссылки на эти книги. Малкина-Пых, Ирина Германовна. Еще раз повторюсь: книга не авторского характера, а компилятивного, но с ее мозгами доктора физико-математических наук ей удается делать такие компиляции очень хорошо. В данном случае я говорю это без негативного оттенка, мне кажется, это удачный компилят.
Если спрашивать о книгах по кризисам развития, то я бы рекомендовал просто возрастную психологию или психологию развития. Берите учебник и обнаружите там это. Откровенно говоря, я не специалист по кризисам развития. Книг на эту тему масса, я знаю, но не могу сказать, какие из них лучшие. Лично я с кризисами развития знакомился именно по учебникам возрастной психологии или психологии развития. Раньше чаще говорили «возрастная психология», сейчас больше принято говорить «психология развития». Обычно в университетах дисциплина так и называется — психология развития. Раньше в основном была возрастная психология. Это вообще один из основных предметов советского времени, один из базовых. Общая психология, психология личности, возрастная психология, педагогическая психология для педагогических структур, клиническая психология — это уже более частные предметы. Так что здесь я бы ориентировался именно на учебники.
По суицидальному поведению есть больше специализированных учебников, которые можно рекомендовать, но к этой теме мы еще подойдем и поговорим подробнее. По травме тоже есть отдельные книги. По кризисам — тоже. Но, возможно, здесь моя неосведомленность тоже играет роль.
