Дополнительно мы, кажется, уже много раз говорили о том, что все эти формы прерывания организации контакта связаны с тем, что функция Ego оказывается утраченной. И при слиянии, и при интроекции, и при проекции, которую мы уже рассмотрели, человек не свободен выбирать, не свободен в действии. Слияние как будто не знает, чего хочет: его потребности, желания, чувства сливаются в единое недифференцированное поле ситуации. При интроекции граница нарушается тем, что часть среды, вторгаясь в меня, становится как будто бы мной самим, но по-прежнему остается средой. При проекции, наоборот, мы как будто часть себя выбрасываем в среду и относимся к чему-то своему как к чужому, видя это, например, в другом человеке.
А при ретрофлексии человек как будто делится пополам: он и тот, кто воздействует, и тот, на кого воздействуют. Выглядит это примерно так. Появляется некоторый источник возбуждения, например в форме агрессии, которая должна была бы быть направлена вовне. Это может быть как злость, гнев, так и нежность, любовь. Но, появляясь, это возбуждение не может быть направлено в поле, не может разместиться на границе контакта, чтобы строить контакт, и тогда оно оборачивается на самого себя. Происходит некоторая инверсия агрессии: я начинаю делать с собой то, что хочу сделать другим людям.
Если совсем упростить, ретрофлексия звучит так: я начинаю предпринимать по отношению к себе то, что хочу совершить по отношению к другим людям. Например, злюсь на себя, ругаю себя, наказываю себя. Или, наоборот, сам себя удовлетворяю, сам себя успокаиваю, сам себя ласкаю. Это тоже ретрофлексия, просто уже на другом уровне. Здесь могут быть и более тонкие вещи. Например, инверсия злости может привести к сильному чувству вины.
Потому что чувство вины может быть мотивированным и оправданным. Например, вы действительно нанесли какой-то ущерб окружающим людям: встали кому-то на ногу, раздавили диктофон, разбили чужую чашку, не выполнили обещание. То есть своим действием или бездействием вы нанесли некоторый ущерб. Тогда возникает чувство вины как естественный способ организации границ контакта. Но вина может быть и ретрофлексивной. Чаще всего она носит такой токсический характер: вроде причины для вины нет, а вину человек все равно чувствует.
И довольно часто так устроена, например, депрессия. Одно из величайших аналитических открытий примерно середины XX столетия было как раз про устройство депрессии, когда пришло понимание, что депрессия — это невозможность отделиться от матери. Единственный инструмент, с помощью которого маленький ребенок может отделиться от матери, — это некоторая ярость, направленная в ее сторону. И, не в силах пережить эту ярость, ребенок ее ретрофлексирует. Так формируется токсическая вина, у которой уже нет оснований. Человек просто все время чувствует некоторое базовое ощущение токсической вины.
Это может проявляться в мелких соматических способах организации контакта. Например, человек может сидеть и говорить, что ему прекрасно, что он чувствует себя превосходно, и при этом кусать губы так, что капельки крови стекают по подбородку. Или вовсю хрустеть пальцами. Или классический случай: мужчина или женщина рассказывают о том, какие у них прекрасные отношения, какие они счастливые, и в этот момент снимают кольцо с пальца, крутят его, оно падает на пол, они его поднимают, но, конечно, не замечают этого как значимого. Или масса других соматических реакций.
Когда я говорю слово «соматических», я возвращаюсь к психосоматическим симптомам. Мы еще к этому вернемся. Это могут быть очень разные телесные способы. Например, человек поглаживает себя. Или есть такая фраза: «держите себя в руках». Ретрофлексию вообще можно этой фразой объединить. Но иногда это прямо буквально так и выглядит: сидит человек и держит себя в руках, потому что внутри такая маленькая атомная бомба, и если она взорвется, мало не покажется. Или человек себя поглаживает, успокаивает, ласкает, проявляет к себе нежность. Соматика может быть разной, поэтому за сам симптом лучше не хвататься, но иногда это буквально выглядит именно так.
Самая, знаете, такая фигня: человек подходит к холодильнику, открывает его, достает что-нибудь и начинает буквально запихивать это себе в рот. С психологической точки зрения это тоже можно понимать как ретрофлексивный ответ. В некотором смысле это можно даже грубо скомпактировать так: всегда лучше «выносить мозг» кому-то, чем себе. Второе значительно токсичнее, потому что себя можно доконать. А другие все-таки меняются, уходят, приходят следующие. Более экологично, если уж совсем грубо шутить.
Вы заметили, как мы сейчас на кухню захотели? Мы уже минут двадцать с лишним хороним злость, и у меня сейчас вспоминается в этой связи: можно ведь подумать «что за дела, почему группа не работает, расслабились, давайте вперед», а можно подумать «боже, как уже достала эта нудятина». Это оборотная сторона. Я все-таки против токсической виночки, лучше повесить это как-то по-другому, чем обратить обратно на себя. Потому что если человек присядет на вину, то и ладно уже не будет.
Правильно ли я понимаю, что здесь ретрофлексия — ядовитый источник психосоматических симптомов? При таком поверхностном понимании — да. Просто если психосоматику воспринимать шире, то это некоторый особый способ строить отношения. Есть способ строить контакт психологически, где есть разговоры о чувствах, желаниях и еще о чем-то. А есть исключительно интересный способ строить контакт симптомом. То есть симптом выполняет какую-то коммуникативную функцию. Например: «я тебя люблю», «я хочу от тебя заботы», «ты мне надоел». И все это можно говорить с помощью разных болезней.
Например, если мне надоело, я могу, условно говоря, свалиться с температурой и никуда не пойти. Или если мне нужно, чтобы мама подошла и дала вкусность, я могу сказать это не словами, а болезнью: «подойди ко мне, позаботься». Простуда очень часто про это. Когда любимый человек рядом, горлышко болит — и главное как-то болеть. Мне проще не сказать прямо: «подойди ко мне, позаботься», а организовать это через симптом.
Но в этом смысле, конечно же, страх тоже создает ретрофлексивную остановку. Так же, как если вы чувствуете злость, например, к близкому человеку или к начальнику. Вовсе не обязательно, если вы хотите сохранить работу, сразу говорить боссу все, что вы о нем думаете. Дальше вопрос в степени ретрофлексии, потому что она тратится на некоторые остановки. Например, если вы хотите летать, а люди не летают, как птицы, — это тоже возбуждение, направленное на действие, но ретрофлексированное действие. Точно так же и страх, и стыд могут быть остановленным возбуждением. Не было бы стыда — тоже было бы, конечно, интересно, но слава богу, он есть. Это социальный регулятор возбуждения.
Есть ли чувство, которое не испытывается как остановленное действие? Это облегченная модель понимания чувства, она одно время бродила в нашей среде, но она все-таки слишком упрощенная. На самом деле можно вспомнить ситуацию в своей жизни, когда вы делали действие с чувством удовольствия, радости, восторга, воодушевления. Чувство все-таки сопровождает действие. Это более сложная вещь. Но это уже разговор про чувства, там будут сложные комментарии. Давайте все-таки вернемся к ретрофлексии, а про чувства еще будет возможность поговорить.
Говоря о ретрофлексии, важно помнить: мы работаем с ней только в том виде, если она мешает жить. То же самое и в случае психосоматических симптомов. Есть клиент, который живет с психосоматическим симптомом десятилетия и, может быть, с ним же и умирает, никогда никуда не обращаясь. И это прекрасно. Мы работаем только с тем, что мешает жить, и только в свободном выборе нашего клиента. Это относится к каждому этапу терапии. Если клиент выбирает ретрофлексию, значит сейчас это так и есть.
У нас, конечно, могут быть какие-то идеи относительно здорового и подходящего для клиента. Мои идеи могут отличаться от его жизни. У меня была одна ситуация, которая не очень получилась. Молодая девушка, у которой был молодой человек, и она не спала с ним до свадьбы. Умница, что называется, голова на плечах. И она испытывала сильное чувство смешанности, стыда, тревоги, страха, почти ужаса, когда впервые почувствовала сексуальное возбуждение к другому мужчине. Мы начали об этом говорить. У меня, конечно, была идея, что вообще-то возбуждаться к другому человеку вполне возможно. Но если бы я стал это ей просто рассказывать, я бы проигнорировал ее очень суровое католическое воспитание, то, что эта ценность вообще удерживает ее в жизни. Она из традиционной католической семьи, а в Беларуси таких семей много, и в этих ценностях она жила всю жизнь. Разрушить эти ценности — наверное, не самое лучшее, что может сделать терапевт. Может быть, они потом сами как-то изменятся, ценности меняются, но это не значит, что я должен немедленно их атаковать.
Когда мы пытаемся явную для нас ретрофлексивную ситуацию в мире клиента срочно развернуть, хорошо бы сначала понять, как клиент вообще будет обходиться с той же самой потребностью, которую он удовлетворяет ретрофлексивным способом. Потому что передернуть очень легко, а вот как он потом ходить будет после этого? До тех пор, пока не выработался психологический язык, клиент имеет право с помощью симптома, с помощью ретрофлексии удовлетворять свои потребности. Он имеет право на свой невроз. Нужна осторожность. Это не призыв немедленно разворачивать ретрофлексию и приводить человека к счастью. Неизвестно еще, куда вы его приведете.
Конечно, в современной культуре у молодых специалистов иногда остаются такие анархичные ценности: мол, к черту ретрофлексию и все остальное, делай что хочешь, будь здесь и сейчас. Но на самом деле мы живем все-таки в другом мире, и клиент живет в своем мире. В этом смысле очень важно опираться не на борьбу с ретрофлексией, а на становление чувствительности и свободы выбора.
И вместе с тем, конечно же, бывает так, что ретрофлексия мучительна для клиента. Тогда важно дать ему возможность получить что-то еще. Мы не конкурируем с ретрофлексией. И вообще кажется, что мы ничего не можем изменить напрямую. Есть такая иллюзия, что развитие — это изменение. Ничего подобного. У Гудмана, который подхватил эту идею у Фромма, есть очень красивая мысль: развитие — это не процесс изменения, а процесс добавления к тому, что уже есть, чего-то нового. Старое остается, но когда рядом со старым в поле появляются еще три новых способа, общий дизайн жизни и переживания меняется.
Поэтому работа с ретрофлексией строится так же, как и с другими способами прерывания контакта: мы помогаем клиенту создать нечто новое, на что он может опираться. В некотором смысле ретрофлексия — это такая метафора плотины. Представьте: течет река, сильная, большая, горная река, а на ее пути стоит плотина. Скапливается огромное количество возбуждения. Если это возбуждение использовать, можно добывать электричество: поставить турбину, вода падает, появляется энергия. Но если это электричество не добывается и никуда не расходуется, в конце концов вода затопит огромные площади. Это будет бедствие.
Какие здесь есть способы? Если брать полярные варианты, то, на мой взгляд, их два. Можно либо усиливать напор воды, либо потихонечку начинать разбирать плотину, сделать небольшую дырочку, через которую вода начнет проходить. И вот это уже вопрос терапевтической работы: не разрушить все сразу, а помочь появиться новому способу обращения с возбуждением, чтобы человек мог постепенно переносить его на границу контакта, а не только оборачивать на самого себя.
Вы помните, у нас есть три функции: Id, Ego и Personality. Сложность с ретрофлексией заключается в том, что блокирована функция Ego. А блокирована она, как правило, некоторым материалом Personality. Например, фиксированным «нельзя». Очень часто в основе ретрофлексии лежат интроекты. Вообще важно понимать, что изолированных механизмов не бывает. Там всегда есть какое-то «нельзя». Нельзя сердиться. Мужчина не должен быть нежным и плачущим. Это стыдно. И так далее.
Одна из самых ретрофлексивных культур, с которыми я работал, — латвийская. Я довольно много вел там групп. И я помню, как однажды в группе, которую вообще было очень трудно раскачать, потому что люди были доброжелательные, сдержанные, одна женщина вдруг сказала очень важную вещь. Она говорила о том, что до сих пор, когда у нее поднимается злость, она как будто видит лицо своей матери, которая смотрит на нее отстраненным взглядом и говорит: «Сердиться нехорошо». И это просто останавливает любое возбуждение, направленное вовне, в том числе ненависть. Поэтому внешне она человек с не очень агрессивным характером, с невысокой интенсивностью проявлений.
И вот это важно. Они мне в лицо ничего не говорили. В лицо они мне улыбались. Но каково же было мое удивление, когда я узнал, что группы, в которых я работал, собирались сделать на закрытии куклу из меня. Представьте объем злости, который был в этих группах. По их понятиям это было очень много. Конечно, здесь сработала полярность. Но это может структурироваться и иначе. Бывает так, что у кого-то, например, очень выраженная, почти идовская, разнузданная экспрессия, и тогда рядом с таким человеком другие вполне могут чувствовать себя как персонажи, очень собранно. А бывает наоборот: человек как будто стертый, приглушенный, и тогда все возвращается в другую сторону. Полярность все равно приводит к некоторому балансу.
Если функция Ego заблокирована интроектами Personality, то отсюда возникают два терапевтических хода. Либо вы начинаете работать с Personality, апеллируя к тем страхам, стыду, скандалу, которые там есть. Смотрите, каким образом человек себя останавливает. Если он сделает это, то что произойдет? Он станет ничтожеством, грязным, противным, неблагодарным и так далее. И потихоньку, разговаривая о Personality, подключая к ней функцию Ego, мы помогаем человеку переживать этот страх, этот стыд. Например: «Если у меня возникает новая идея, значит, я неблагодарен». И тогда мы снова перекидываем мостик: «А что ты чувствуешь по этому поводу? Что говорит твое тело, когда ты неблагодарен?» И помогаем двигаться в этой плоскости. Таким образом функция Personality постепенно становится более гибкой, свободной, перестает так жестко останавливать. Это и есть маленькие дырочки в плотине.
Иногда это бывает чрезвычайно трудоемкая работа. Вообще работа с ретрофлексией — одна из самых вязких. Бывают такие вязкие сессии, и, как правило, это ретрофлексия. Знаете, когда в сессии все время хочется вздохнуть: «Ай, ну ты же понимаешь…» — и как будто ничего не двигается. Очень часто это именно она.
Другой способ работы с ретрофлексией, как мне кажется, заключается в том, что на некоторое время мы берем функцию Ego на себя. Поддерживаем ее в большей степени, чем это обычно предполагается, если бы не было такого сильного блокирования. И эту функцию Ego направляем на то, чтобы дать возможность реке рвануть с новой силой, сфокусировав поток. Это то, что Перлз ярко делал с амплификацией. Мы говорим: «Сделай это».
Но в чем, как мне кажется, отличие чуть более цивилизованной терапии? Сложность ведь не в том, чтобы просто проявить агрессию. Перлз это делал красиво: «Скажи маме, что она сука». Человек говорит: «Сука». Слезы из глаз, облегчение на два часа после сессии. Но весь фокус, мне кажется, в другом. Когда мы поддерживаем функцию Ego в проявлении, например в крике, важно не само действие. Не сам по себе крик, не само по себе битье подушки. Важно восстановление чувствительности в этом месте. Если клиент бьет подушку или кричит просто как действие, то важно не это, а то, как он к этому крику сейчас относится, как он его переживает. Вот это очень важно. Потому что только тогда появляется новый опыт. Я бью подушку — и что со мной в этот момент происходит? Как я это переживаю? Что я чувствую? Только тогда это становится терапией, а не просто разрядкой.
Здесь можно вспомнить историю про Грабового. Он работал с людьми, которые были уверены, не веря в факт смерти близких. По сути, это была фиксация на фазе отрицания удара. Люди приходили и хотели знать, что их близкие не умерли, что они, например, в Новой Зеландии выполняют новую миссию, просто в другом теле. Они платили за это тысячу евро, и для них это было успокоением. Слава богу, теперь не надо переживать, не надо испытывать боль. Он брал за это символическую, по его меркам, сумму, но быстро обогатился, потому что эксплуатировал такой паралич Ego-функции.
И самое интересное, что я в этой точке, наверное, аномально беспринципна. Когда я не знала, как зовут этого мужика, у меня было к этому меньше эмоций. Потому что, в принципе, если у человека есть достаточно денег, боль невыносима, и он не готов идти к психотерапевту долго и мучительно, проходя через это переживание, то почему нет? Он фактически помогал людям. Главное — понимать, что именно он делал. Человек не может сейчас переживать это. Мы понимаем, что он не может. Вот у меня, сколько бы денег ни было, не получилось бы в это поверить, и мне бы это не помогло. Но если кому-то помогает такая отсрочка, это тоже факт.
Мне кажется, что Грабовой отличается от нас не в этом, а в другом. Мы воспринимаем актуальное состояние как состояние этого часа жизни человека. Мы понимаем, что сейчас он не готов к переживанию, но, возможно, будет готов через два дня, через месяц, через год. А проблема Грабового была в том, что его не очень беспокоило, что потом людей догоняло общее посттравматическое стрессовое расстройство. Посадили его, как вы понимаете, не за психологический ущерб, а за мошенничество. Хотя такого шоу в его защиту давно в России не было. И, конечно, с Бесланом это было особенно связано, потому что он пообещал невозможное.
Если говорить о работе с интроектами и ретрофлексией, то, конечно, невозможно все упрощать до схемы «вот так я сейчас разрушу интроект». Мне ближе модель тренировочного, почти спортивного процесса: по чуть-чуть развивать какие-то новые проекты, понемногу допускать какие-то вещи, связанные с собственным способом быть. Потому что если человек замыкается, то он замыкается в том числе в своих интроектах. И здесь всегда возникает дилемма: работать ли прямо с интроектами, показывая, что жизнь может быть другой, чуть-чуть нарушая эти запреты, или все-таки браться за навык по-другому обходиться с самой причиной этих интроектов.
Но я не воспринимаю свою работу как подрыв ценностей. Не я инициирую эти изменения. Их инициирует наш контакт. Если в нашем контакте появляется нечто, что начинает конкурировать с интроектами, если становится очевидно, что с ними человеку как-то некомфортно, тогда это и становится возможным. Контакт вносит это изменение, а не моя просветительская миссия.
Мне вспоминается Украина, очень разная. Одна часть — Одесса, совсем одна культура, а другая — западная Украина, совсем другая. И там буквально в одних местах одно, в других другое: здесь так ходят, здесь так крестятся, здесь такие заборы, здесь другие. И никакая наша интервенция не должна это ломать. Это очень важная вещь. Когда я была там в первый раз, я очень устала работать. У меня было много драйва в тех зонах, где я сталкивалась, на мой взгляд, с чудовищными, сковывающими, уродующими жизнь интроектами. У меня уже хватало ума не кидаться в это сразу, но на удержание ушло столько энергии, что я измочалилась.
На вторую сессию я ехала уже готовой к этому контексту. И заметила, что интроекты те же, но я уже не ужасаюсь. Удерживать себя не надо. И тогда начали выползать в конкретных работах реальные сложности самих клиентов в зонах этих интроектов. И оказалось возможным к ним чуть-чуть прикасаться. Только за счет этого можно не убить пацанов и не разрушить людей. Они ведь с этими интроектами всю жизнь свою выстроили, поколение за поколением. И я думаю, почему я так устала в первый раз. Потому что, хотя внешне у меня не было ража, по факту он был: немедленно как-то раскрыть им глаза, темным, показать, как они мучаются. Слава богу, я этого не делала. А если бы начала делать, было бы совсем плохо. Это как насос: если ты попробуешь резко, чем агрессивнее атакуешь, тем хуже.
Я помню одну из первых поездок, когда меня пригласили поработать в Казани. Очень интересная, особая культура. Я, пока не понял, в чем дело, почти все прочитал неправильно. Там есть масса ценностей о том, что должно быть и чего не должно быть, какое место у женщины, как должен быть устроен мужчина. И мне сначала показалось, что мужчина там победно в центре, в почете, а женщина как будто подбадривающая, рядом. И я стал поддерживать какую-то линию свободы в отношениях. А оказалось, что я поддерживал глупость. Потому что то, что мне показалось при первом взгляде на эту культуру, оказалось совсем не тем, что есть на самом деле. Главный человек в семье — это старшая женщина. Все мужчины ориентируются на старшую женщину, в том числе в вопросах брака, устройства семьи и так далее. Просто власть там другого свойства. Не нашего западного типа, где власть — это командовать. У них власть устроена иначе. Внешне может выглядеть, что власть у мужчины, потому что на нем ответственность, потому что за столом сидят так, как положено мужчине. Но если посмотреть глубже, все оказывается гораздо сложнее. Меня как-то пригласили на вечеринку, и это было очень показательно.
До сих пор у них неоказание помощи считается хуже воровства. Совсем другая культура. Они выживают благодаря тому, что друг на друга опираются. Иначе нельзя. Они очень друг другу доверяют и готовы открываться другому человеку, потому что другой по определению вроде бы друг. На самом деле Карелия и Латвия географически рядом, но культура радикально разная. Поэтому нам приходится учитывать ту культуру, в которой мы работаем. Сложность возникает тогда, когда мы со своей культурой приезжаем в другую, которая под нас никак не устроена, и начинаем вести себя как завоеватели, как с аборигенами. Приезжаем со своими бусами, зеркальцами и хотим, чтобы они были очень благодарны, что мы, такие светлые, пришли к темным и сейчас все им объясним.
Если возвращаться к языковым признакам ретрофлексии, то очень часто это слышно в речи. Возвратные окончания, «себя», «-ся», «-сь». Конечно, если вы начнете учитывать все лингвистические аспекты, можно сойти с ума, но довольно часто речь действительно оказывается обращенной на себя. Там много форм, в которых действие как будто адресуется самому себе: «обижаюсь», «держусь», «огорчился», «испортилось настроение». Спрашиваешь: «Что с тобой случилось?» — и человек говорит: «Я огорчил себя». Или не говорит прямо «меня разозлили», а говорит: «У меня испортилось настроение». Как будто никто не имеет к этому отношения.
И тогда важно спрашивать: а что было причиной? Путем довольно долгих расспросов можно понять, кто чего хочет и как человек вообще строит объяснение происходящего. Потому что одно дело, когда я говорю: «Я чувствую обиду», и другое — когда говорю: «Ты меня обидел». А еще есть вариант: «У меня испортилось настроение, и это привело к тому, что здесь у меня все испортилось. Ты тут ни при чем, это у меня». Получается крайняя степень другой полярности: ты для меня не важен, все, что со мной происходит, ты не можешь на это повлиять, ты не можешь меня обидеть, это только я могу об тебя обидеться. Но это тоже неправда.
Другая полярность — когда говорится: «Это ты что-то сделал, в результате чего я обиделся». Да, этой обиды может быть больше, чем ты реально сделал, но все равно ты меня обидел. И вот формула «я обижен на тебя» уже немного отличается. Она предполагает, что есть я и есть другой. Здесь появляется отношение между двумя людьми. Это более зрелая позиция, потому что если я просто говорю: «Я обиделся», то здесь даже объекта нет. А если я говорю: «Ты меня обидел», тогда я вообще никак не могу приписать себе ответственность. Поэтому все, что мы сейчас произносим, не надо делить на плохое и хорошее. Это скорее разные полярности, и на любой из них можно зафиксироваться.
Была такая тема: четырем разным женщинам сказали одну и ту же фразу, и у всех возникли четыре разных чувства. Одна отреагировала так, другая иначе, третья вообще по-своему. То есть одно и то же обращение вызывает совершенно разные переживания. Именно поэтому взаимодействие нельзя понимать линейно. Реакция зависит не только от сказанного, но и от того, что человек в это вкладывает, что он об этом думает, какой у него внутренний контекст.
Дальше, когда мы говорим о некоторых крайних формах поведения, например о самоповреждении или суициде, нельзя все сводить к одной схеме. Иногда хочется назвать это ретрофлексией, но это не всегда так. Бывают вещи, которые больше, чем просто ретрофлексия. Это может быть элемент ритуала, потому что на самом деле там может быть какой-то другой мотив. Например, довольно часто таким мотивом может быть спасение чести другого человека, честь семьи, спасение рода. Это может иметь гораздо более широкий культурный оттенок. Иногда это вообще не про индивидуальную психологию в чистом виде, а про социальный, ритуальный, символический контекст.
Иногда говорят, что это способ избежать страха смерти, способ вообще жить без смерти, но я не думаю, что это можно так просто назвать способом. Это не всегда что-то специально продуманное, не всегда человек как будто договаривается с собой и говорит: «Я хочу это сделать». Когда я занимался суицидом, я изучал суициды в разных культурах. Одни из самых жестоких, как мне казалось, — это самосожжения узбекских женщин, когда они сжигали себя на виду у людей, обливали себя и поджигали. И там не было никаких высоких культурных идей, вроде жертвы за нацию или чего-то подобного. Очень часто это происходило из-за невыносимой жизни, из-за семейных конфликтов, из-за давления со стороны семьи мужа, из-за очевидно сильного агрессивного компонента, который там присутствовал.
А если взять, например, более культурно оформленные формы, то еще сто лет назад существовал обряд Сати, когда в Индии женщины шли на костер за мужем. Но и это нельзя просто назвать ретрофлексией. Это не ретрофлексия в чистом виде. Вообще симптоматика — вещь грубая, если пытаться все подгонять под один ярлык. Кроме того, всегда могут быть и другие мотивы: протест, некоторый героизм, обезболивание. Последнее — очень яркий пример: человек может стремиться избавиться от невыносимой психической боли. На самом деле это один из главных суицидальных мотивов.
Но при этом зачастую в основе суицида действительно лежит и ретрофлексия — в явном или неявном виде. В явном виде это особенно видно в импульсивных суицидах. Например, при возбудимой психопатии, когда человек, особенно если выпил, попадает в конфликт, испытывает жуткую ярость, хватает первый попавшийся инструмент и не направляет агрессию аналитически наружу, а направляет ее на себя. Тогда это часто завершается очень грубым, почти мгновенным суицидальным действием. Например, человек вонзает себе нож по самую рукоятку в сердце. Или выбрасывается из закрытого окна, пробивает стекло, вылетает и погибает. Эти суициды очень короткие, почти моментальные.
Но может быть и более косвенное влияние ретрофлексии — через депрессию. А депрессия довольно суицидна. Поэтому здесь нельзя все объяснить одной формулой. Иногда это ритуал, иногда протест, иногда попытка избавиться от психической боли, иногда агрессия, развернутая на себя, иногда культурно закрепленная форма поведения. И если мы хотим что-то понять, нужно каждый раз смотреть, какой именно мотив стоит за действием, а не навешивать один общий диагноз на все случаи.
